— Как ты думаешь, моя Матильда, — сказал Верецци, — сможем ли мы ускользнуть от ока инквизиции?
— О, — ответила Матильда, — мы должны скрывать свое истинное лицо.
— Но, — спросил Верецци, — как ты думаешь, в каком преступлении инквизиция может тебя обвинять?
— Полагаю, в ереси, — ответила Матильда. — Какому-нибудь врагу легко обвинить в ереси несчастного невиновного человека, и жертва умирает под страшными пытками или влачит жалкий остаток жизни в темной одиночной камере.
Верецци тяжело вздохнул.
— Значит, такова судьба моей Матильды? — в ужасе воскликнул он. — Нет! Небеса не допустят страданий такого совершенного существа!
Тем временем они подъехали к Бренте. Ее молчаливые воды текли под ночным ветром к Адриатике.
Высокие тополя, гордо возносившие свои спиралевидные верхушки к небу, отбрасывали темные тени на спокойные воды.
Матильда и Верецци сели в гондолу, и серый сумрак наступающего утра коснулся восточного горизонта прежде, чем они вошли в Большой канал, и, миновав Риальто, направились к маленькому, хотя и довольно изящному, особняку в восточном пригороде.
Все в нем было пусть небольшим, но уютным, и, когда они вошли туда, Верецци одобрил это уединенное жилище.
Думая, что они скрылись от преследований инквизиции, Матильда и Верецци провели несколько дней в неомраченном счастье.
Наконец, как-то вечером Верецци, устав от постоянных наслаждений, предложил Матильде взять гондолу и поехать на праздник, который должен был состояться на площади Святого Марка.
ГЛАВА XIII
Вечер был спокойным. Пушистые облака плыли над горизонтом, и полная луна в своем величии стояла высоко в небесах, отражаясь серебряным блеском в волнах Адриатики, нежно подгоняемых вечерним бризом и плещущих о бесчисленные гондолы, наполнявшие лагуну.
Изысканная гармония плыла в спокойном воздухе, то угасая вдалеке, то становясь громче, накатывая музыкальными волнами и пленяя всякий слух.
Все взгляды, привлеченные волшебным зрелищем, лучились восторгом; безудержное веселье наполняло все сердца, кроме сердца Джулии, которая сидела и смотрела безучастным взглядом, не тронутая весельем, не взволнованная игривостью, наполнявшей остальные сердца, на картины праздника. Величественная гондола везла маркизу ди Стробаццо, и бесчисленные факелы, окружавшие ее, соперничали с солнцем в зените.
И эту задумчивую, печальную Джулию, погруженную в мысли и не замечавшую ничего вокруг, с изумлением и мстительной злобой заметил яростный взгляд Матильды. Темный пламень запылал в ее взгляде, полностью выдавая ее чувства, когда она смотрела на свою соперницу, и обладай она силой василиска, Джулия скончалась бы на месте.
Небесный облик ныне забытой Джулии попался на глаза Верецци. Какое-то мгновение он смотрел с изумлением на ее стройную фигуру и был уже готов указать на нее Матильде, когда в печальном образе очарованной женщины он вдруг узнал свою утраченную Джулию.
Невозможно описать чувства Верецци, когда Джулия подняла голову и он увидел лицо, на которое он не так давно с восторгом взирал, узрел образ той души, которой он клялся в вечной верности.
Смертельное оцепенение охватило его, как было прежде, и чары, которые привязывали его к Матильде, рассеялись.
Все видения счастья, которые только что веселой чередой проносились в его очарованном воображении, поблекли, и вместо них среди роз преходящей чувственности показались раскаяние, ужас и отчаяние.
Он все еще стоял в оцепенении, но гондола Джулии, неразличимая на расстоянии, лишь была насмешкой над его воспаленным взглядом.
Некоторое время оба молчали: гондола быстро шла вперед, но, погруженные в мысли, Матильда и Верецци не замечали ее скорости.
Они прибыли к площади Святого Марка, и голос гондольера прервал их молчание.
Они вздрогнули. Верецци, впервые очнувшись от ужаса, увидел, что все, что он видит, — настоящее и что клятвы верности, которые он так часто и горячо давал Джулии, нарушены.
Невероятный ужас охватил его — ледяное оцепенение отчаяния сковало все его чувства, и его взгляд застыл, устремленный в пустоту.
— Немедленно возвращаемся! — нетерпеливо ответила Матильда на вопрос гондольера.
Тот удивленно повиновался ей, и они вернулись.
Просторный канал заполонили гондолы. Веселье и великолепие царили повсюду, чарующая гармония наполняла все вокруг, но, не слыша музыки, не замечая великолепия, Матильда сидела, блуждая в лабиринте мыслей.
Бешеная жажда мщения бушевала в ее груда, и в душе своей она решилась на страшное дело.
Час был поздний, луна достигла зенита и изливала свет на неподвижные волны Адриатики, когда гондола остановилась перед особняком Матильды.