Бучила опустился рядом на корточки и внимательно присмотрелся. Тварь хрипела и выгибалась дугой, из дыры на месте расквашенного носа вылез покрытый слизью червяк, пальца в два толщиной, безглазый, с круглой пастью, усеянной сотнями мелких зубов, состоящий пополам из плоти и дыма. Червяк выпал на снег, свился в кольцо и попробовал уползти. Не тут-то было, Васька сиганул, как кошка на крысу, сцапал черное тело, сунул в рот и жадно зачавкал.
– Вкусно? – брезгливо поморщился Рух.
– Хочеф куфочек? – Васька перестал аппетитно жевать, вывесив из пасти лоснящийся хвост.
– Не-не, наслаждайся, я себя не в выгребной яме нашел. – Бучила заинтересованно свесил голову на плечо. Чудище обмякло и теперь хрипло дышало, надувая кровавые пузыри. Сшитые губы двигались, натягивая черные нитки. Рух, сам не зная зачем, полоснул краешком ногтя, шов лопнул, в лицо ударил падальный смрад. Сквозь сиплые вздохи он вдруг услышал слова:
– Больно, больно… Темно… Больно…
– Ты кто такой? – спросил Рух.
– Ванька, Ванька Незлоба… из Чугурихи… жене скажите, жене… – Страшилище закашлялось кровью и гноем и испустило дух. Застывшие глаза, прежде черные и бездонные, стали обычными человеческими.
– И как это понимать? – Бучила посмотрел на Василия.
Черт со свистом втянул остаток червя, причмокнул и пожал худыми плечами.
– Чепуха какая-то. Оно вроде чудище, а вроде и человек. Так не бывает.
– Бывает, – неопределенно хмыкнул Бучила и тут увидел домового, прячущегося за плетнем. Коротышка пристально наблюдал сквозь прутья, видимо, считая себя невидимкой. Зырит, падла, а мог бы помочь.
– Эй, хренопутало мохнатое, – ласково окликнул Бучила. – А ну подойди.
– Не пойду, – буркнул домовой, поняв, что раскрыт. – Боюсь я тебя.
– Эко диво, как будто я сам себя не боюсь. Иди, говорю, не обижу.
Домовой опасливо подошел и остановился шагах в пяти, теребя куцую бороду и постреливая глазенками по сторонам.
– Здесь живешь? – спросил Рух.
– Ну здесь.
– Видел, откуда сранина эта взялась?
– Видел.
– И?
– Чего и?
– Не зли меня, шерсти блевок.
– На возке приехали, – нехотя буркнул домовой.
– Шутки вздумал шутить? – рыкнул Бучила.
– Говорю: на возке, – уперся домовик. – Возок крытый, левое полозье вихляет, две лошади запряжены, одна пегенькая, вторая каурая. Подъехал тихонечко, без бубенцов. Человече с облучка спрыгнул, шалав этих высадил и укатил.
– Укатил, значит, – задумчиво протянул Рух, начиная понимать, что вляпался в очередное дерьмо. – И где теперь этот сраный возок?
– Я почем знаю? Мне не докладывали, – фыркнул домовой. – Разве у мышков спросить, серенькие все видят, все знают…
– Так спроси.
– А мне какой с того интерес?
– Ноги твои останутся на прежних местах. – Бучила пристально посмотрел домовому в глаза.
Мохнатый ойкнул, попятился и убежал, сверкая лаптями. Вернется или нет, хер его разберешь.
– Странное дело, – пробормотал Рух. – Ты как думаешь, Вась?
– Коза убежала, – чуть не рыдая, отозвался черт. – Оставил, и нет теперь ее тут. Сбежала, миленькая, покинула!
– Ясно, семейная трагедия. – Бучила отыскал затоптанные пистоли и занялся перезарядкой. Руки мелко тряслись. Пролюбил в потемках две пули, просыпал порох, чуть не погнул шомпол, но в конце концов справился. Мысли в башке кружились черные-перечерные. Какая-то мразь привезла нечисть в село. Вот ничегошеньки святого нет у людей! В светлый праздник! До такого додуматься надо. И где высадили? Рух скосил глаза. Саженях в тридцати слева, за домами, небо горело огнем, наяривали балалайки и бубны, качели подлетали выше заснеженных изб. Сельский сход, многолюдный и шумный. На то и расчет, что твари потянутся на свет и голоса. На запах мяса и крови, и будет тогда Рождество… Бучила перевел взгляд на Ваську. Черт метался по переулку, жалобно подзывая козу. Если бы не он, случилось бы страшное…
Из дыры в плетне высунулась мохнатая морда, и домовой протараторил:
– Нашли мышки возок, как же, нашли, миленькие. Терем богатый за церковью, а на воротах солнышко резное с лучами, возле них возок и стоит.
– Солнышко на воротах, говоришь? – Рух медленно встал. Его качнуло. Если может случиться что-нибудь особенно мерзкое, то оно обязательно и произойдет. Такая, видно, судьба.
Сучий возок раскорячился поперек дороги, там, где домовой и сказал. Аккурат у ворот резного двухэтажного терема купца Яшки Быка. Того самого, которого Рух должен был вроде как охранять. Доохранялся, в душу ети.