Рух остановился, не дойдя до церкви десяток шагов. В животе ныло, голова пошла кругом, макушку пекло. Он покачнулся, едва не упав. Тихо-тихо, сейчас полегчает ужо… Дорога в храм открыта для самого закоренелого грешника, хоть сам Сатана приходи, Господь милостив, всегда оставляя единственный шанс. Любая нечисть может зайти, муку великую перетерпев и злобу за порогом оставив. На словах легко, а на деле…
– Иона! Иона! Выйди на час.
В церкви плавала темнота, подернутая россыпью горящих свечей. Зыбкий свет странно приманивал, сливаясь в оранжевую с чернотой пелену. Рух с трудом оторвал взгляд и снова позвал:
– Иона!
Поп тянул время, вроде как дела у него неотложные есть и до упыря поганого ему недосуг. Угу, деловой… Бучилу коробило от ожидания, обычно ведь к нему с поклоном идут, а тут униженье одно, и перед кем?
В дверях появился батюшка – тощий, сухощавый, высокий, черная ряса обвисла на нескладной фигуре. Борода куцая, нос крючком, глаза строгие.
– Приветствую, святый отче, – поклонился Бучила.
– Паясничаешь? – подозрительно сощурился поп.
– И в мыслях не было.
– Уходи.
– Не затем пришел, чтоб уходить. Да и с чего бы? Вдруг исповедоваться хочу? Заблудшая овца стада Господня, ты как поп должон выслушать и истинный путь указать.
В глазах Ионы вспыхнул интерес и тут же пропал. Голос посуровел:
– Уходи, Заступа, грешно шутки такие шутить.
– Так не до шуток, – заговорщицки подмигнул Рух. – Мы ведь на одной стороне.
– На одной? – Иона надрывно вздохнул. – Якшаюсь с тобой, а от того порой и не знаю, кому служу, Богу иль Сатане.
– Все от Бога, – назидательно изрек Бучила, вспомнив науку призрачного Антония.
– Богословские беседы я с тобою, упырь, не стану вести. Прошлого раза хватило.
– Вдругорядь боишься продуть? – ухмыльнулся Бучила. – Так я не виновный, если святое Писание знаю получше тебя. Может, мне в попы податься, Иона?
– Уходи, Заступа, не мучай, – умоляюще попросил монах.
– Да ты не спеши, зубоскальство мое от печалей больших. У Лукерьи Ратовой дите подменили, слыхал?
Батюшка подался вперед, глаза полыхнули жадным огнем.
– У Лукерьи?
– Ну. Знаешь ее?
Невинный вопрос заставил Иону смутиться. Бучиле показалось, что у монаха слегка запунцовело лицо. Чего это он нежный такой?
– Я всех прихожан должен знать, – строго отозвался батюшка. – Это тебе еда и еда, а мне дети они. Говоришь, подменили?
– Как Бог свят.
Иона поморщился от богохульственной клятвы.
– Точно?
– Проверено, натуральный подменыш у ней.
– Ох, Лукерья, Лукерья, только вроде наладилось все. Знать, плохо село стережешь? – Непонятно, чего было больше в голосе Ионы, горечи или насмешки.
– Знать, плохо, – согласился Бучила.
– А от меня надо чего?
– Мать еще может дите отмолить. Пусти в церковь на три ночи, Иона.
Иона посмотрел пристально, пожевал губу и сказал:
– Хочешь Лукерью с нечистью тягаться заставить?
– Я рядом буду.
– Это страшнее всего. Не выручить ребенка, так Лукерье и передай, Бог дал, Бог взял.
– Надо попробовать.
– Гордыня взыграла? – прищурился Иона. – Отступись, Заступа, тебе все едино, души нет, а Лукерью не трогай, она и без того горя хлебнула лишка. Муж сильно тиранил ее.
– А мне она другое плела, – удивился Рух. – Мол, сильно любит, уважает и вскорости с подарками ждет.