– Следить надо за доченьками, беседы нравоучительные вести, в душу девичью лезть. – Бучила взял сарафан и шумно принюхался. Пахло бабой.
– А я следил! – взревел Степан и грохнул кулаком по столу. – А толку? Та тварь Вареньку уволокла, которую ты, Заступа, должен был изловить!
– Не доказано, – обиделся Рух. – Где платье сыскал?
– У тропы на опушке. – Плечи Степана содрогнулись. Он разбил кулак в кровь и даже этого не заметил.
– Платок есть? – спросил Бучила у Бернадетты.
Графиня передала накрахмаленный шелковый платок с вензелями.
– Поранился ты. – Рух заботливо вытер кровящую ладонь бортника, безбожно извозякав белоснежный платок.
– Ты… ты… – ошалела от наглости Лаваль.
– Я тебе новых сто тыщ подарю, – соврал Бучила, протянув окровавленную тряпку владелице.
– Фу! – Лаваль отдернулась. – Убери эту гадость!
Бучила сунул платок в карман и спросил:
– В лесу искал?
– Разве сыщешь! – всплеснула пухлыми руками Дарья. – Взрослые каждый год пропадают, а тут дите неразумное.
– Варенька! – Степан ткнулся рожей в сарафан, вполне натурально изображая убитого горем отца. Или не изображая?
– Вечером как себя вела? – спросил Рух.
– Обычно, – задумалась Дарья. – По хозяйству мне помогала.
– Ясно. А калики перехожие зачем ночевали у вас?
– А я ему говорила! – вскрикнула Дарья. – Нечего бродяг привечать!
– То дело богоугодное, – буркнул Степан. – Во искупление тяжких грехов.
– И много у тебя грехов тяжких, Степан? – поинтересовался Рух.
– Какие ни есть, все мои. – Бортник зыркнул с вызовом.
– Тут согласен, – кивнул Бучила. – Мальчишка, который с каликами был, у вас умер?
– У нас. – Дарья перекрестилась. – Хороший мальчонка такой, уважительный, ласковый, Митенькой звать. Тощий как шкелет, а жрал, не приведи Бог…
– Дарья, – осуждающе шикнул Степан.
– А чего? Как есть говорю. Каши спорол больше всякого мужика, и куда только лезло? С Варькой сдружился, целый вечер на задворках возились, он ей куклу из соломины сплел.
– Болел чем? – поинтересовался Рух.
– Вроде здоровенький. Только хроменький, одна ножка сухонькая, короче другой. Уродился таким. Утром встали, а он остывает уже и кровь ртом пустил.
– Варькины вещи где?
– Вот тут, Заступушка. – Дарья засуетилась, указав на печной закуток.
Варькино приданое вышло не из богатых: узенькая лавка с парой лоскутных одеял, под лавкой разбитые лапти и плетеный короб со всяким девичьим добром – иголками, нитками, куклами, пряжей, обрезками ткани, бусинами и красивыми камушками. На колышке, вбитом в стену, висел расшитый бисером сарафан. В таком хоть замуж выпрыгивай. Рух быстренько осмотрелся, залез под матрас, набитый соломой, и выудил тряпичный сверток. Внутри горсть высушенных ломких цветочков, листиков и стебельков. Бучила определил ромашку, колокольчик, побеги малины и, удивленно хмыкнув, протянул графине вытянутый яйцевидный листочек с заостренной верхушкой.
– Ваше мнение, сударыня?
Лаваль размяла листок, понюхала и отозвалась:
– Определенно Atropa belladonna, она же сонная дурь.
– Красавка по-нашему, или бешеница, – кивнул Рух и задумался. В принципе, ничего необычного, невзрачный кустик с грязно-фиолетовыми цветочками. Мимо пройдешь – не заметишь, если только ты не ученый, свихнувшийся на гербариях, или вдруг не задумал кого-то убить. Красавка ядовита от корней до кончиков стебля, вызывая учащенное сердцебиение, резкое повышение температуры, светобоязнь, судороги и смерть. Вопрос один – Варьке она на хрена? Для интереса, или мышей изводить? А может, другое? Красавка – сильнейшая защита от сглаза и черного колдовства. Эх, Варюха-горюха, почему молчала? Что хотела сказать? Загадки одни.
– Так. – Рух повернулся к Степану и Дарье. – Ничего страшного не случилось. Пока. Сидите на хуторе, в лес ни ногой, ясно?
– Ясно, Заступушка, ясно, – закивала Дарья.
– И засветло лучше вам в Нелюдово перебраться.
– Хозяйство не брошу, – грубо отрезал Степан.
– А если башку потеряешь? – предупредил Рух. – И ведь не только свою.
– Никуда не пойду. Если Варенька вернется, а меня нет?
– Степушка, может, и правда уйдем? – осторожно попросилась Дарья.
– Иди, назад не приму.
– Степушка!
– Отстань, баба!
Рух прихватил графиню за локоть и выбрался из избы. В спину неслись звуки ожесточенного спора. Степан упрямился, Дарья настаивала, но исход был понятен и так. Никуда они не уйдут. Бортник упертый, и гордости выше краев.
– Заступа, – позвал тоненький голосок откуда-то от самой земли.
Бучила наклонился, заглянул под сруб и увидел в темноте грязную мордашку Филиппки.