Бучила рывком вынырнул из чужих воспоминаний, наполненных горечью, утратами, раскаянием и скрытым грехом.
– Я уж испугалась, когда ты глаза закатил! – вскрикнула склонившаяся над ним графиня.
– Руку. – Бучила вытянул пальцы. – Не бойся. Я тебе покажу…
Спалось плохо, и поэтому на опушку прибыли затемно. Лес в предрассветных сумерках казался черной стеной. В небе потухали и размывались холодные звезды, уступая напору солнца, позолотившего горизонт. В зарослях вопила полоумная птица, кликая беды и кровь.
– Давай еще разок уточним, – сказала Лаваль на ходу. – У Степана год назад пропала жена, так?
– Так, – кивнул Рух.
– Он ее прикончил?
– Скорее всего.
– А теперь она восстала и хочет муженьку отомстить?
– Вполне может быть. Хотя это только теория. Вокруг хутора шастает, воет и утробно орет. Заложные – паскудники жуткие.
– А девчонка?
– Мамка поди сожрала, – предположил Рух. – Времени много прошло, мозги сгнили, ей теперь один хрен – дочь, сват, брат, любого схарчит.
– Что сделаем со Степаном? – кровожадно спросила графиня.
– А ничего, – отозвался Рух. – Ну убил жену и убил, с кем не бывает? Сам грешен чутка, разов пятьдесят. Вот труп тайком в лесу прикопал, за то пожурю, ишь, взялся мне заложных плодить.
– И все? – удивилась Лаваль.
– А чего ты хотела?
– Справедливости, например.
– Ну, можно задницу ему напороть. Вообще, я в семейные дрязги не лезу, – скривился Бучила. – Нет, могу, конечно, кому следует донести, но это шагов двести забесплатно идти. Оно надо мне?
– Хата с краю?
– Я Заступа, – напомнил Бучила. – Мне лешего или кикимору подавай, а в человечьи дела нос не сую.
– Зачем тогда поперлись на хутор ни свет ни заря? – удивилась Лаваль.
– Бабу мертвую будем ловить. – Рух многозначительно воздел палец.
Непроницаемая черная чаща прохудилась решетом тысяч солнечных зайчиков. Тьма поползла рваными лохмами, стараясь укрыться у корней и в кучах сырого валежника. Трава на лугу вокруг хутора слезилась росой. Теплый ветерок уносил охвостья тумана к болоту.
Недоброе Бучила почуял, увидев выбитую ко всем чертям дверь, расщепленную и повисшую на петле.
– Не лезь наперед. – Он удержал рванувшуюся графиню и осторожно вступил на крыльцо, медленно, пядь за пядью, обнажая благоразумно припасенный тесак. Внутри колыхалась могильная полутьма, смердящая опорожненным кишечником, гнилью и медом. Под ногами хрустели осколки посуды. Стол и лавки перевернуты, из раскрытого сундука кишками повисло белье, посередине разбитый горшок в луже пролитых щей. И кровь, всюду кровь. Багровые подтеки на полу, мелкие брызги на стенах и белом боку русской печи. Тягучие капли нитками застыли на потолке. Красный угол разорен, иконы сброшены, расколоты в щепки и загажены жидким дерьмом. Кто-то или что-то билось тут в приступе ненависти.
– Ого, – хмыкнула протиснувшаяся следом графиня.
– Не успели. – Бучила прошел по избе, заглянув в каждый угол. Никого не было.
– Мертвечина постаралась? – осведомилась Лаваль.
– Не похоже, – отозвался Рух. – Заложные не забирают тела и запасов не делают. Убить – да, утащить – нет.