– Не помешал? – Бучила, возникший из сечи, раскачал и вырвал застрявший среди ребер тесак.
Ротмистр хрипел, придавленный вонючей тушей. Бучила, брезгливо морщась, отвалил тяжеленного мертвеца. Схватка закончилась, уцелевшие падальщики отхлынули в чащу, бросив убитых и раненых. Мертвыми Рух насчитал семерых, ранеными двоих. Дикарь с длинной, смазанной жиром косой полз, хватаясь за траву и волоча клубок вывоженных в грязи потрохов.
– Гляньте, жить хочет, паскудина, – хохотнул седой рейтар и наступил на кишки. Падальщик застонал и свился в клубок. Пощады он не просил. В глазах тлели ненависть и сосущая пустота.
Бучила хмыкнул при виде жутко обезображенного лица. Ага, а говорят, что упыри страшные. Все ведь врут, сукины дети! По сравнению с этой образиной вурдалаки милашки, каких поискать! Рух подобрал с земли чей-то оброненный пистолет.
– Куда собрался, красавчик? – Рейтар нехорошо ухмыльнулся и ударом приклада размозжил падальщику башку. Хлюпнуло, череп лопнул перезревшей тыквой, челюсть съехала на сторону, правый глаз вытек, повиснув на щеке склизким комком. Дикарь все еще жил, руки бессмысленно царапали мох. Следующий удар окончил мучения.
Второй раненый падальщик корчился среди корней, харкая кровью и зажимая огнестрельную рану в покрытом ритуальными шрамами животе. Сквозь пальцы толчками брызгала черная жижа. Пуля разворотила печень.
– Этот у меня долго мучиться будет. – Никита оскалился, на ходу доставая узкий, с волнистым лезвием нож. Рух прицелился и выстрелом снес раненому башку.
Никита замер, перевел тяжелый взгляд на упыря и прорычал:
– Пожалел? Ну-ну. Они-то не пожалеют тебя.
– Они – нет, – согласился Бучила. – А вдруг кто другой – да? Все под Богом ходим. Нет, я, конечно, сам не прочь над умирающим покуражиться, но мы тут вроде торопимся, не?
– Упырь дело говорит, – кивнул перекосившийся на бок ротмистр. – Отдохнули и будет!
Среди рейтар убит был один, трое ранено. Одному вскользь досталось костяной палицей по башке, ничего смертельного, но смотреть было страшно – сорванный с темени лоскут кожи кровавой лохмотухой наползал на глаза. Второму досталось копьем в бедро.
– Идти сможешь? – спросил солдата ротмистр.
– В огонь и в воду, – отозвался боец, закусив до крови губу.
Третьим раненым был Никита, вполне освоившийся со стрелою в спине.
– Че пялитесь, помогите, суки, – окрысился он, попытавшись сцапать древко через плечо.
– Тебе и так красиво, будешь в Новгороде перед бабами красоваться. – Савва раскачал и вырвал стрелу. – Слабенький лучишко попался, едва на полпальца в мясо зашло.
– Жжет, сука, – Никита поморщился.
– Промыть надо.
– Ниче, как на псе заживет, не впервой. – Никита пошатнулся, упал и забился в траве. Солдатня окружила товарища, не зная, что предпринять. Никита дернулся, выкашлял багровые сгустки и затих.
– Отмучился раб божий Никита, – сообщил Савва, проверив дыхание.
– Гляньте. – Седой показал подобранную стрелу. По середке костяного наконечника пролегал желобок, заполненный смолистой гнойно-зеленой бурдой.
– Вытяжка из крови ядовки, – со знанием дела сообщил Савва, понюхав наконечник, и зашвырнул стрелу подальше в кусты. – Противоядия нет. Падаль на такие дела мастера.
Рух посмотрел на мертвых дикарей уважительно. Шутка ли, вытяжка из крови болотной ядовки – твари скрытной, злобной и смертельно опасной. Только полный безумец с напрочь разложившимися мозгами может устроить охоту на ядовку и выйти из нее победителем.
– А этот, страхолюдина, паршивый весь, как бы заразу не подцепить. – Рейтар кивнул на падальщика, героически убитого Рухом. Здоровяк валялся плашмя, лишив сомнительного удовольствия любоваться обезображенной рожей. Правая рука высохла, среди отмершей плоти проглядывала желтая кость. От плеча по телу расползались губчатые наросты, сочащиеся белесой дрянью с запахом протухших яиц.
– Ети его в душу, вы гляньте! – Савва ткнул под ноги.
Рух только сейчас вспомнил про странное оружие падальщика, и у него скрутило живот. Во мху валялся похожий на застывшую молнию меч: зазубренный, хищно кривой, безобразно уродливый, сплющенный из железа, кости, камня и дерева, одним своим видом внушающий отвращение и удушливый страх. Подобие рукояти обмотано полосками кожи и со вкусом украшено темляком с десятком человеческих и звериных клыков.