– Не идет!
– Тут поддень.
– Тяжелая, сука.
– Ух, тварь!
– Лом глубже воткни!
– Себе в жопу воткни!
– Тих-ха! – Рух узнал веский голос Тимофея. – В середку долби, рано или поздно даст слабину.
Размытые фигуры столпились в глухом тупике. Отблески масляной лампы отражались в густой чернильной воде. Тощий копаль с жиденькой бороденкой по имени Матвей, тихонько поухивая, долбил ломом стену. Ему подсвечивал Анисим, высоченный нескладный детина, не умещавшийся в подземелье и оттого сложившийся едва не напополам. Федька черпал воду ведром, больше суетясь и проливая себе в сапоги. Тимофей командовал, помогая мудрым советом и матерком. Появление Руха осталось незамеченным, уж больно мужики увлеклись.
– Не помешаю? – Бучила тактично покашлял в кулак.
Матвей пискнул, выронил лом и попытался сбежать через стену. Вышло хреново, он шмякнулся лбом и упал, взбивая руками воду и грязь. Анисим зажонглировал лампой, что твой бродячий артист, Федька вскинулся. Спокойствие сохранил только тертый калач Тимофей. Старый копаль посмотрел на Бучилу и спросил:
– Ты чего?
– Соскушнился, – оскалился Рух. – Совсем охренели? Закат близко, а они долбятся тут.
– Уже? – удивился Тимофей. – В рот мне ягоды! Вродь только начали! Ишь, дверь нашли, хочем открыть.
Коридор перекрывала каменная резная плита, похожая на дверь, как портовая шлюха на святую подвижницу.
– В другой раз, – сказал Рух. – Уходить надо, Тимофей.
– Вскроем сначала! – уперся Федор. – Чую, добра там валом. Золотишка фунта два взяли, а там, поди, серебро!
Федькина жажда серебра была понятнее некуда. В мире, где нечисти больше, чем живых, серебро стоит дороже золота и драгоценных камней.
– Точно, – прогудел Анисим. – За такими дверями самое ценное прячут.
– Ага, – кивнул Рух. – Или то, что не должно выбраться из подземелий наверх.
– Уйдем, Федь, – робко заканючил Матвей.
– Долби давай! – ощерился на него Федор.
– Я лом утопил, – заскулил Матвей, шаря по локоть в воде.
– Рохля! – Федька замахнулся.
– Ну буде, – опередил Тимофей. – Упырь верно говорит, пора уходить.
– А дверь?
– Клят с ней. Еще придем, живы будем.
– Хрен там, – всполошился Федька. – Упырь подглядел, сам все теперь заграбастает.
– Больно мне надо такого говна, – обиделся Рух. – Нет, мое дело предупредить, а вы оставайтесь. Желаю приятно провести время.
Он повернулся и пошлепал обратно. Никто не неволит, подыхайте, пожалуйста. Жадность застит людишкам ум и глаза, мало им все, большего и большего подавай, пока не распухнут, как пауки. За спиной сдавленно переругивались, Рух отошел шагов на сорок, прежде чем позади заплескала вода. Ого, никак здравый смысл победил. Неожиданная херня.
Свет на выходе вместо белого подмигивал мутью. Рух выбрался на воздух и выматерился, не сдерживая себя. Солнце сбросило красноту и поблекло, коснувшись ломаной линии далеких лесов, отмечавших границу топей и твердой земли. Зыбкую границу между жизнью и смертью. Следом, кряхтя и отдуваясь, выбрались копали, вместо лихих сорвиголов похожие на оборванных грязнющих бродяг.
– А как же дверь? – картинно всплеснул руками Бучила. – Нет уж, ступайте долбить!
– Никуда не денется, – пробурчал Тимофей. – Собираемся, мужики.
Копали похватали котомки с добром и гуськом потянулись за Бучилой. Первые полверсты дались легко, древняя дорога, вымощенная гранитными плитами, резала болото напополам. Края сползали в трясину, камни потрескались и заросли лишаями и мхом, но мастерство канувших в Лету строителей поражало воображение даже сейчас. В столицах вроде Москвы или Новгорода, кичащихся богатством и красотой, улицы мостят булыжником или бревном. И то благодать такая только возле господских палат. Окраины миленько и по-домашнему утопают в грязи, сточных водах и человечьем дерьме. А тут дорога, каких не видывал свет. Сюда надо прорву профессоров всяких водить, пущай умные бошки ломают, теории строят, а не всякий первый попавшийся сброд, хреначащий ломами реликвии прошлого.