Это была "пчелка", или что-то в таком духе - беспроводная тазер-пуля, какими часто пользовались полицейские для того чтобы свалить буяна, не пуская ему кровь. Если у буяна не было проблем с сердцем, или какого-нибудь вшитого крадиостимулятора, то часто для него все заканчивалось благополучно... Пчелку как правило отстреливали из старого доброго гладкоствола 12го калибра, и пороховой заряд там был лядащий, потому и хлопок получался таким стеснительным...
Мышцы задубели, и только на морально-волевых, нелепо дергая руками, я перевернулся, впечатался лицом в грязную мостовую, и дрыгая чужой - не моей, неловкой как полено рукой, - я засучил по ягодице, сбрасывая электрическую гадину. Есть! "Пчелка" соскочила, и я подтянул под себя правую руку, одновременно поднимая голову чтобы осмотреться, и левой пытаясь нащупать упавший - (где-то он должен был быть здесь) - пистолет... Еще хлопок - и укол сзади в бедро, тело вновь скрутило и одревенело. Твою медь! Я попытался дотянуться правой рукой до второй пчелки, - нетрудная задача при моей гибкости, в обычных условиях. Но не сейчас. Я не смог её нащупать. А левой рукой - скрюченной судорогой задревеневшей культей, - я все-таки нащупал рукоять моего "Хелкера". Но это был последний успех.
Надо мной возник смутный силуэт. "Щас в лицо" - подумал я, увидев приближающийся к моей физиономии добротный прошитый ботинок. Но ботинок разминулся с моим вжатым в асфальт ликом, а пришелся аккуратным пинком на мой пистолет, который вылетел из левой руки и убренчал по асфальту - боли в руке я не почувствовал...
Пчелка прекратила меня сотрясать, - время рывка! Но никакого рывка у меня не вышло, едва пчелка прекратила бодрить, как на запястье левой руки мне наступил уже мой недавний но добрый знакомый ботинок. Правую руку, которую я не видел, тоже зафиксировали, в спину что-то тяжело, до хруста в ребрах уперлось, - подозреваю что чье-то колено. Голову мою, впечатали в асфальт крепкой растопыренной пятерней, край ей я видел левым глазом. И меня снова кольнуло - третий и последний раз. На этот раз не "пчелкой", которая заставляла меня дрыгаться как эпилептика, а какой-то другой иглой, - по которой в меня втекло безразличное марево быстро подступающего сна. Это было прекрасно и слаженно сыграно...
А отчаянно пробовал дернуться хоть чем, но держали меня такие умельцы, что только мои правая щека и ухо крепче вжались в асфальт, да хрустнуло нехорошо где-то в позвоночнике. А потом тело предало меня. А сознание изменяло чуть медленнее. Я еще успел почувствовать, как меня подняли, завели руки назад, и без затей сунули в багажник как по волшебству организовавшейся рядом машины.
"Белая..." - это все что я успел о ней узнать. О машине. Перед тем как крышка е багажника затворилась надо мной, будто крышка гроба.
Там, в багажнике было темно, - но все же перед глазами моими оказался тоненький лучик дневного света, проникавший снаружи в какую-то щель... Машина пару раз тяжело присела - приземлились в салон пассажиры. Хлопнули двери, взвыл движок. И тут я услышал стрельбу. Беглый одиночный. Потом очередь. А потом темноту в багажнике окончательно победила тьма ядовитого сна.
В нем лучей света не было.
***
Я включился.
Первое что почувствовал и услышал, - собственное дыхание. Тяжелое, натужное, на каждом выдохе переходящее почти в полустон. Я сидел, на лице было что-то, оно мешало... Я попытался сбросить это рукой, но в запястьях рвануло, - руки были заведены назад и вниз. Я связан, нет, - холод на запястьях - скован. И на лице - я полубессознательно дернул головой пытаясь сбросить охватывающую лицо ткань - мешок или что-то вроде того... И я был голый. Беззащитно голый. Снизу поддувало...
- Он очнулся, - произнес спокойный голос.
- Хорошо. - Ответил ему другой, и это явно был голос командира - Выйди. Встань с той стороны двери. Никого не впускать. Меня тревожить только в исключительных обстоятельствах.
- Повинуюсь, - сказал первый голос.
И я услышал как отодвинулся с железным скрипом стул, прозвучало несколько шагов, отворилась и закрылась за уходящим дверь. А меня очень напрягло вот это вот "повинуюсь". Не "есть", не "слушаюсь", а - повинуюсь. Дисциплина в разговоре прозвучала почти военная - приказ и мгновенное исполнение. Но большинство современных частных контор, которых ныне расплодилось великое множество, изначально брали свои кадры и стереотипы поведения именно из армейской среды. Поэтому и формализованные команды у них были почти те же. А повинуюсь, насколько я знал, говорили только в одном месте... И моя догадка мне очень не понравилась.