Но в школе я видел другой русский, - бездумно зафиксированный, схваченный, словно бы могучая река, вольное течение которой вдруг оковали стылым морозом. Изучая эту реку застывших форм дети лишались права вольно творить своим языком. Дошкольный ребенок интуитивно чувствовавший свой язык еще мог спокойно сказать о каком-то предмете что он его "ложит". Но в школе умудренные опытом учителя его тут же давали вольнодумцу по голове, и объясняли, что глагола "ложить" в их окостенелом русском языке не существует, а есть только глагол "класть". Вместе в тем в педагогической версии русского языка "ложить" все же использовался, но только обязательно с какой-нибудь приставкой. По-, под-, в-, у-, за-, при-, пере-, про-, об-, до-, с-, низ-, из-, раз- ...ложить.
Наши предки когда-то образовали все эти слова прибавляя бесчисленное количество приставок к глаголу "ложить", которого оказывается не существует. От этого же несуществующего глагола предки образовали слова "ложа" и "ложка", но... - кому какое дело? Не чувствуй свой родной язык, - заучивай застывшие формы. Вместо "ложить" нужно обязательно говорить "класть". Можешь сказать "положить" но сказать "покласть" - даже не вздумай. Да, существительно "поклажа" в академическом русском есть, но кто сказал, что ты имеешь право перевести его в форму глагола? И есть существительно "ложе" - но и оно в виде глагола не допустимо никаким образом. Почему? Да по кочану. Не вздумай чувствовать свой язык, - укладывай в голову застывший цемент, ибо так ПРАВИЛЬНО.
В школьном русском существовало слово "человек", но не было его множественной формы - "человеки". Для множественного числа было слово "люди". Но это же слово в единственном числе - "людина", кто-то очень академический когда-то признал неправильным, и ему посчастливилось уцелеть только в украинском ответвлении русского... Многие старые русские слова уходили в соседние славянские языки, болгарский, белорусский, украинский, и жили там словно звери спрятавшиеся от руки жестокого охотника в спасительные заповедники.
Позже, уже ближе к выпускным классам, я иногда думал, - кто же этот злой человек, который в какой-то момент решил украсть у русского языка его вольную гибкость? Кто вырвал из него по живому многие слова, и оковал оставшиеся своей академически-неживой "правильностью"? Уже тогда я понимал, что этот человек был не один, что их "деятельность" была разнесена на годы, даже столетия, но все же иногда он представлялся мне в виде какого-то собирательного образа сухого, мрачного, мертвого душой старикана в пыльной академической мантии и по происхождению иностранца; ибо ни один русский не мог быть таким неслухом, чтобы так произвольно объявлять исконно родные своему народу слова "неправильными", и резать свой язык буквально по живому. Для этого надо было обязательно быть иностранцем - хотя бы душой.
Но что меня поражало более всего, те же самые учителя "русского языка и литературы", которые на уроках русского вбивали в головы учеников застывшие сваи закованного "правильного" русского языка, - те же самые учителя на уроках литературы восхищались могучим и вольным слогом русского языка Пушкина. Того самого Пушкина, который вольно крутил существительными и глаголами, то прибавляя, то отбрасывая от них приставки, того, который изменял окончания слов, чтобы они встали в его идеальный размер стиха. Все эти Пушкинские "Слилися речи", "Тигр нейдет", "стелается равнина"... Учителя русского и литературы на одних уроках учили детей восхищаться Пушкиным, а на других делали все, чтобы из этих детей никогда не вырос новый Пушкин. Это попахивало шизофренией - расщеплением разума. Но сами учителя этого не видели, и ощущали себя вполне органично. Их самих точно так же воспитали с детства, это въелось в самую их суть, и они лепили детей по своему образу и подобию.
Этих преподаватели на уроке литературы заставляли детей читать строки классика Ершова
..."Эко диво! - все кричали. -
Мы и слыхом не слыхали,
Чтобы льзя похорошеть!"
Но если их ученик писал то же самое "льзя" на русском, то он получал по рогам, потому что этого слова "не существует". Такие дела...
Каким вырастал ребенок, выращенный подобными учителями? Он вырастал взрослым, для которого русский язык становился несвязным, раздерганным скопищем непонятных, непрозрачных слов, с механически заученным значением. Какая связь для такого человека могла быть, скажем, между часами, рекой, глухарем, и человеком? Но наш предок знал, что когда человек бежит он бьет по земле пятками или каблуками обувки. Ток-ток-ток, Тек-тек-тек, Тик-тик-тик, - это звучало по-разному в зависимости от диалекта на необъятной территории, которую заселил русский человек. Русский бежал, или шел, посТУКивая по земле своими шагами. Если ему надо было убежать, он пускался науТЁК, или или просто говоря - "ТИКал". А рядом с ним "ТЕКла" - бежала - река. А позже в его доме появились часы, которые "тик-тик-тик" - делали шаг-шаг-шаг, - часы идут, и время идет.