Заскрипело, и дверь немного сдвинулась. Еще и еще! Песчаная струя потекла сильнее, образовывая на полу горку черного могильного песка. Еще! С каждым отвоеванным у двери сантиметром песок сыпался сильнее. Я обдираю себе пальцы пытаясь шире открыть дверь песку, который меня и похоронит. Еще! Песок сыпался мне на штаны, на рубаху и под неё, попадая струями на грудь и в рукава. Еще!
Дверь вдруг поддалась, и отошла рывком, я кубарем свалился вниз, откатился в сторону от песчаной струи, и уставился наверх откуда втекал в кабину песок. Он лился как толстая змея и осыпался кучей быстро растущей на полу. Вдруг равномерное течение песка сверху прервалось, истончилось, истаяло. И я увидел сверху свет. Дневной свет. Он пробивался сверху широким лучом, в контур двери. Наверно это было самое прекрасное зрелище в моей жизни.
Я подошел ближе, песок скрипел у меня под подошвами царапая метал кабины. Я выглянул вверх в дверной проем, и увидел небо. Живое, нестерпимо яркое голубое небо. Есть ли в мире нечто более прекрасное? Я вытер лицо рукой, провел по голове выбивая из волос набившиеся туда песчинки, глубоко судорожно воздохнул, растер руку с ободранными и онемевшими кончиками пальцев.
Я подпрыгнул, ухватился за края проема, и рывком подтянулся, и скользя руками по песку выбросил себя наверх.
***
Лагеря не было.
Я не ошибся местом, я взял верные ориентиры и вышел от засыпанного песком вертолета к лагерю. Но его больше не было. Вот почему опять молчала рация, несмотря на все вызовы которые я делал по пути. Я стоял и смотрел на пустыню которая прикатила сюда свои песчаные волны, и похоронила под барханами все. Палатки, машины, людей, роботов... Все. Там, где вчера был выезженный и потрескавшийся такыр, сегодня лежали песчаные барханы. Пустыня сдвинула свою границу и взяла тех, кто неосторожно оказался у неё на пути, прокатилась валом, подобно взбесившемуся океану. И теперь лежала неподвижными толщами песка, будто и не двигалась вчера, будто бы она всегда лежала здесь своими мертвыми волнами. Где-то там, под тоннами песка лежало несколько десятков варягов, и их терпеливый командир Борна, который так и не дождался назначенного времени. Вместе с ними там же были похоронены и транспорт, связь, и вода. Все то что мне сейчас было так нужно. Ни одного следа на поверхности, который указал бы, что здесь имеет смысл копать. Пустыня закопала их заживо. Но что же за ураган был здесь, если из стольких здоровых подготовленных мужиков не уцелел ни один? Вертолет Запслава был отсюда километрах в полутора. Нас едва не засыпало там, а здесь песчаная буря бушевала с удесятерённой силой. Так, что не спасся никто.
Я снял шапку, отдавая дань мертвым. Солнце тут же вгрызлось в голову будто бешенный пес. Долго так стоять нельзя. Я натянул обратно панаму, оглядел мертвый пейзаж, развернулся и пошел обратно к полузасыпанному вертолету.
***
Вертолет я нашел там же где и оставил. Погребенный на склоне бархана он оставил наружи торчать стойку шасси, хвостовую балку с полуобломанными лопастями винта, да небольшой кусок борта с тем самым люком, который выпустил меня наружу.
- Запслав, это я! - Предупредил я на всякий случай, прежде спустится в отсек.
Запслав встретил меня "в три глаза". Ствол его "Глока" да два его собственных; я вернул ему пистолет, прежде чем уйти искать лагерь... Он узнал меня и опустил пистолет, который и держал то с трудом. А в глазах его, подернутых поволокой дурноты, промелькнуло колоссальное облегчение.
Он был плох, но в сознании, когда я уходил. Я сказал что иду в лагерь за помощью. Я так и не нашел в вертолете его личной рации, поэтому я уходил без связи с ним. И конечно он знал, что варяги своих не бросают. Но медленно течет время, когда ты раненный и беспомощный лежишь один. И всякие мысли лезут в голову... Поэтому в глазах его было облегчение.
Я, как сумел, обрисовал Запславу положение. Он все так же не мог говорить, и плавал между бодроствованием и бессознаньем. Но я хотел, чтобы он знал, или может быть, я говорил для себя, чтобы разложить все по полочкам? Вертолет был мертв, его рация не работала. От моей рации уровня отделение-взвод, вообще не было никакого толка. Здесь нужен был спутниковый телефон, впрочем, работал бы он при здешних аномалиях в эфире? - Это был тоже большой вопрос.
Запслав слушал внимательно. Он проваливался в небытие, тогда глаза его расфокусировались, но он выбирался, выгребал силой воли из темного омута беспамятства и слушал мой доклад. Он был первый заместитель, и значит должен был знать расклад: условия нашей операции, сроки при которых наш отряд считается пропавшим, условия получения помощи. В общем все, чего дед так и не поведал мне в своем счастливом предвкушении близкой встречи с мечтой. И что я сам не удосужился спросить по глупости. Итак, я обрисовал Запславу пустыню раскинувшуюся над лагерем, и спросил: