Тиран лежал перед ним с закрытыми глазами; отпечаток таинственной усталости застыл на его устах и сомкнутых веках. Создавалось впечатление, что он скорее размышляет, чем спит, будто человек, блуждающий в лабиринте давнишних воспоминаний или предающийся грезам. Стены вокруг были задрапированы траурными занавесями с темным и непонятным узором. Курения образовывали клубящуюся дымку и наполняли комнату снотворной миррой, от которой все чувства Тильяри странно притупились.
Пригнувшись подле серебряных птиц с золотыми змеями, как тигр перед прыжком, он приготовился нанести удар. Затем, преодолевая легкое головокружение от дурманящего аромата, он распрямился, и рука его стремительным движением, подобным броску мощной, но гибкой гадюки, направила острие прямо в сердце колдуна.
С таким же успехом он мог бы попытаться поразить стену из какого-нибудь твердого камня. В воздухе, не доходя и немножко выше раскинувшегося на подушках волшебника, нож его наткнулся на незримую и непроницаемую преграду, и острие, отколовшись, звякнуло об пол у ног Тильяри. Ничего не понимая, сбитый с толку, он смотрел на существо, которое только что пытался убить. Маал-Двеб не пошелохнулся и не открыл глаз, но загадочное лицо его неуловимым образом приобрело легкий оттенок злорадства.
Тильяри нерешительно протянул руку, чтобы проверить только что пришедшую ему в голову любопытную мысль. Как он и подозревал, между курильницами вовсе не было ни дивана, ни балдахина — только сплошная, вертикальная, отполированная до зеркального блеска поверхность, в которой отражались ложе и спящий на нем человек. Тильяри пытался убить отражение. Но, к еще большему его изумлению, самого его в зеркале видно не было.
Он стремительно обернулся, полагая, что Маал-Двеб должен находиться где-то в комнате. Как только он оглянулся, занавеси со зловещим шелестом обнажили стены, будто их отдернула чья-то незримая рука. Покои внезапно залил яркий свет, стены словно раздвинулись, и у каждой возникли обнаженные шоколадно-коричневые великаны в угрожающих позах, чьи тела блестели, будто намазанные маслом. Глаза их сверкали, как у диких зверей, и каждый держал в руке огромный нож с отколотым острием.
Уверенный, что это какое-то грозное колдовство, Тильяри пригнулся и настороженно, точно угодившее в силок животное, стал ожидать нападения великанов. Но эти существа, точно так же пригнувшись, повторили все до единого его движения, и он понял, что они — всего лишь его собственные отражения, чудовищно увеличенные и многократно повторенные колдовскими зеркалами.
Он снова обернулся. Балдахин с бахромой, ложе цвета полуночного пурпура с узорчатой оборкой и лежавший на нем человек — все исчезло. Остались лишь курильницы, возвышающиеся перед зеркальной стеной, в которой, как и во всех остальных, отражался Тильяри.
Изумление и ужас парализовали дикарский мозг охотника. Он чувствовал, что Маал-Двеб, всевидящий и всемогущий чародей, играет с ним, как кот с мышью, и морочит ему голову своими колдовскими ухищрениями. Поистине неосмотрительной была попытка Тильяри использовать примитивную силу мышц и хитрость охотника против существа, столь нечеловечески искушенного в демонических уловках. Он не решался шевельнуться и едва отваживался дышать. Чудовищные отражения, казалось, внимательно наблюдали за ним, как великаны, стерегущие пленного лилипута. Свет, что лился будто из потайных ламп в зеркалах, горел все ярче и безжалостней, безмолвно и страшно пригвождая охотника к месту. Покои дворца, это царство иллюзий, продолжали расширяться; и далеко в полумраке Тильяри различил клубы дыма с человеческими лицами, что плавились и постоянно меняли очертания.
Колдовское свечение разгоралось все ярче и ярче; клубящиеся лица, словно сернистый дым преисподней, рассеивались и вновь сгущались за неподвижными гигантами в бесконечно уходящей вдаль перспективе. За этой тишиной как будто таился неслышный хохот, злобный и презрительный. Тильяри не смог бы сказать, как долго длилось его ожидание, ибо сияющий, леденящий ужас этого зала существовал вне пределов времени.
Затем в ярко освещенном пространстве раздался голос — невыразительный, размеренный и бесплотный. Он звучал чуть презрительно, немного утомленно и неуловимо жестоко. Понять, откуда он идет, было совершенно невозможно: Тильяри слышал его, как слышат биение собственного сердца, и все же голос доносился будто из каких-то невообразимых далей.