Тильяри шел дальше. Извилистый лабиринт становился все безумней и извращенней. Из земли выпячивались многоярусные выросты, похожие на непристойные скульптуры или архитектурные формы не то из камня, не то из металла. Другие напоминали чудовищные мясистые отростки, которые с плотоядным чавканьем вспухали, пожирали друг друга и совокуплялись в отвратительной зловонной жиже. Уродливые твари с омерзительными шанкроподобными цветками бесстыдно демонстрировали себя на инфернальных обелисках. Живые мхи-паразиты малинового цвета ползали по чудищам растительного происхождения, которые надувались и разбухали за колоннами проклятых павильонов.
Каждый шаг Тильяри теперь был словно бы неумолимо предопределен заранее. Охотник больше не волен был выбирать свой путь, ибо многие тропинки заросли кошмарными растениями, с которыми он не отваживался иметь дело, другие же преграждали ужасающие сплетения кактусов или водоемы, кишевшие пиявками с тунца размером. Взошли второе и третье солнца, озарив своими изумрудными и алыми лучами ужасы кошмарной паутины, неумолимо стягивающей свои сети вокруг Тильяри.
Он взбирался вверх по ступенькам, увитым шипящими ползучими цветами, и по уступам, заросшим хищными воинственными столетниками. Редко-редко удавалось ему видеть хитросплетения лабиринта где-нибудь внизу или уровни, к которым он шел. В каком-то тупике ему встретилась одна из обезьяноподобных тварей Маал-Двеба — угрюмое свирепое создание, чья шерсть лоснилась и блестела, как у мокрой выдры, будто оно только что окунулось в один из водоемов. Животное пробежало мимо Тильяри с хриплым рыком, шарахнувшись, как и другие, от его тела, умащенного дурно пахнущим снадобьем… Но нигде не видел он ни Атле, ни Мокейра, который вошел в лабиринт прежде него.
Охотник добрался до причудливой маленькой площадки из оникса, продолговатой и со всех сторон, кроме той, откуда он пришел, окруженной огромными цветами с бронзовыми стеблями и склоненными великанскими чашечками-колокольчиками, напоминавшими пасти зевающих химер, разверстые настолько, что видны были малиновые глотки. Протиснувшись сквозь узкий просвет в этой своеобразной изгороди, он ступил на площадку и остановился в нерешительности перед сомкнутым рядом цветов, ибо тропка здесь, похоже, заканчивалась.
Оникс под ногами у Тильяри был влажным и липким. Голова у него шла кругом от изумления, странности и чудовищного замысловатого ужаса всего того, что он успел увидеть, однако внутри вдруг забрезжило смутное ощущение опасности. Он развернулся к щели, сквозь которую пришел, хотел выбраться обратно на тропинку, но было поздно. Длинные и прочные, точно медная проволока, щупальца с поразительной быстротой отделились от основания каждого стебля и молниеносно обвились вокруг его щиколоток. Плененный, он беспомощно стоял в центре натянутого силка. Он забился, пытаясь вырваться, но стебли уже склонялись и тянулись к нему, пока их алые рты не оказались на уровне его колен, подобно кольцу низкопоклонствующих чудовищ.
Они придвигались все ближе, уже почти касаясь Тильяри. С мясистых губ их, поначалу медленными каплями, потом тонкими струйками начала сочиться прозрачная бесцветная жидкость, заливая ему ступни, лодыжки и голени. Охотник ощутил сперва неописуемое покалывание в ногах, затем мимолетное странное онемение, а потом в его плоть точно впились жала тысяч свирепых мошек разом. Сквозь плотное кольцо чудовищных цветочных чашечек он видел, как ноги его претерпевают жуткие и загадочные изменения. Их природная волосатость усилилась и стала похожа на темную мохнатую шерсть обезьяны, голени каким-то образом укоротились, ступни же, напротив, удлинились, а пальцы уродливо вытянулись, как у встреченных им зверей Маал-Двеба!
В невыразимом смятении Тильяри выхватил обломанный нож и принялся кромсать коварные цветы. С таким же успехом он мог бы попытаться отсечь покрытые панцирем головы дракона или рубить громадные железные колокола. Нож обломился у самой рукоятки. А растения, приподнявшись, склонили головы над талией Тильяри и принялись поливать своей прозрачной гибельной слюной его бедра.
Бессильно захлебываясь в этом неописуемом кошмаре, он услыхал испуганный женский вскрик. Поверх склонившихся над ним цветов он увидел, как непроницаемые стены лабиринта, точно по волшебству, расступились, и взгляду его предстала странная сцена. В пятидесяти футах от него, на том же уровне, что и ониксовая площадка, был установлен овальный не то помост, не то алтарь из лунно-белого камня, в центре которого застыла в изумленной позе его Атле, вышедшая из лабиринта по мосткам из порфира. Гигантская мраморная ящерица, стоящая на задних лапах, вертикально держала перед ней в когтях круглое зеркало из серебристого металла; голову чудовища за зеркалом не было видно. Атле, точно завороженная каким-то поразительным зрелищем, вглядывалась в поверхность диска. Тильяри виден был лишь ее заледеневший, с широко раскрытыми глазами, профиль, и само зеркало тоже было повернуто полубоком, а тело ящерицы, с расстояния казавшееся короче, изгибалось под острым углом и будто растворялось в пресмыкающемся лабиринте. Посередине, между ониксовой площадкой и помостом, возвышался ряд из шести тонких бронзовых колонн, разделенных широкими промежутками и увенчанных высеченными из камня головами демонических божков; через одного они взирали на охотника, остальные — на девушку.