Тильяри хотел было закричать, но в этот миг Атле шагнула к колдовскому зеркалу, как будто что-то в его глубинах неодолимо притягивало ее, и тусклый диск вдруг вспыхнул ярким огнем. Жалящие лучи, что вырвались из зеркала, обволакивая и пронзая ее, на миг ослепили охотника. Когда пелена, застилавшая его глаза, рассеялась, превратившись в пляшущие цветные пятна, он увидел, что Атле, неподвижная, как статуя, все так же вглядывается в зеркало испуганными глазами. Она не шевелилась; изумление застыло на ее лице, и Тильяри понял, что она выглядит в точности как те женщины, что спали зачарованным сном в горном чертоге Маал-Двеба. Как только в голове у него промелькнула эта мысль, он вновь услышал хор звенящих металлических голосов, которые словно бы исходили из демонических голов, венчавших колонны.
— Красавица Атле, — торжественно и зловеще возвестили голоса, — узрела себя в зеркале Вечности и стала неуязвима для неумолимого дыхания Времени.
Тильяри показалось, что его затягивает в какую-то ужасающую мрачную трясину. Разум его не в силах был постичь того, что случилось с Атле, и его собственная судьба представлялась ему столь же мрачной и жуткой загадкой, разгадка которой была недоступна простому охотнику.
Кровожадные цветы меж тем уже дотянулись до его плеч; ядовитая слюна струилась на его руки и грудь. Под действием их чудовищной алхимии превращение неумолимо продолжалось: длинная шерсть покрыла раздавшийся вширь торс, руки по-обезьяньи удлинились, ладони приобрели сходство со ступнями. Все тело Тильяри вниз от шеи было теперь совершенно неотличимо от тел обезьяноподобных созданий, бегавших в садах Маал-Двеба.
Охваченный унизительным ужасом, он ожидал завершения метаморфозы и потому не сразу заметил, что перед ним стоит человек в скромном одеянии с печатью утомления от надоевших ему чудес на лице. Позади на него, точно свита, застыли два железных робота с серпами вместо рук.
Каким-то безжизненным голосом человек произнес непонятное слово, долгим загадочным эхом задрожавшее в воздухе. Кольцо безжалостных цветов, сомкнувшееся вокруг Тильяри, разжалось, и они вновь распрямились, образовав плотную изгородь, а их гибкие щупальца освободили щиколотки жертвы. Едва осознавая, что свободен, охотник услышал хор медных голосов и смутно понял, что демонические головы, венчавшие колонны, снова заговорили:
— Охотник Тильяри омылся в нектаре цветов первозданной жизни и вниз от шеи во всем стал похож на зверей, на которых охотился.
Когда хор умолк, утомленный человек в скромном одеянии подошел ближе и произнес, обращаясь к нему:
— Я, Маал-Двеб, хотел поступить с тобой в точности так же, как поступил с Мокейром и многими другими до тебя. Тот зверь, которого ты встретил в лабиринте, и был Мокейр, чей новообретенный мех еще хранил влажность и блеск амброзии этих цветов; и многих его предшественников ты видел в моем саду. Однако я передумал. Ты, Тильяри, в отличие от других, останешься человеком, по крайней мере выше шеи, и будешь волен вновь войти в лабиринт и выбраться из него, если сможешь. Я не желаю более тебя видеть, и милосердие мое проистекает совсем из другого источника, нежели уважение к твоему племени. Ступай же, ибо в лабиринте еще множество закоулков, которые тебе предстоит преодолеть.
Чудовищный страх овладел Тильяри; его природная свирепость, его дикарские устремления — все покорилось усталой воле колдуна. Бросив на прощание полный удивления и боязливой тревоги взгляд на Атле, он покорно побрел прочь тяжелой походкой огромной обезьяны. Шерсть его влажно блеснула в свете трех солнц, и он затерялся в хитросплетениях лабиринта.
Маал-Двеб, сопровождаемый своими железными рабами, подошел к фигуре Атле, которая все так же изумленными глазами вглядывалась в зеркало.