Думаю, мы все испытывали одинаковые чувства, наблюдая в молчании, как бледный, сукровичный закат опускается на мрачные мегалитические руины. Я помню, что слегка задыхался, — казалось, в воздухе висит удушливый смертный холод; и слышал короткие, тяжелые вдохи моих коллег.
— Это место мертвее египетского морга, — заметил Харпер.
— Нет никаких сомнений, что оно гораздо древнее, — кивнул Октав. — Согласно заслуживающим доверия местным легендам, йорхи, построившие Йох-Вомбис, были вытеснены нынешней господствующей расой по меньшей мере сорок тысячелетий назад.
— Говорят, — сказал Харпер, — что последние йорхи были уничтожены некоей силой, столь грозной, что о ней не упоминается даже в легендах?
— Разумеется, мне об этом известно, — ответил Октав. — Возможно, в руинах мы отыщем подтверждение этому или, напротив, опровержение. Йорхи могли стать жертвами ужасной эпидемии вроде яштинского мора, при котором зеленая плесень поедает кости, начиная с зубов и ногтей. Однако нам не грозит опасность подхватить болезнь — если в Йох-Вомбисе и остались мумии, после стольких циклов планетарного высыхания бактерия давно мертва, как и ее носители. В любом случае там есть что исследовать. Айхаи всегда боялись этого места. Мало кто из них его посещал, и никто, насколько мне известно, не входил внутрь.
Солнце закатилось с пугающей быстротой, словно закат был делом рук фокусника, а не природным явлением. Мы сразу ощутили прохладу сине-зеленых сумерек; небеса над нами напоминали громадный прозрачный купол из льда, на котором холодно мерцали миллионы звезд. Мы натянули куртки и шлемы из марсианского меха, без которых нечего было и думать пережить эту ночь. Лагерь разбили к западу от руин, с подветренной стороны, чтобы защититься от джаара — немилосердного ветра пустыни, который всегда приходит с востока и дует до самого рассвета. После чего зажгли спиртовые лампы и сгрудились вокруг них, пока готовили и ели.
Сразу после ужина, больше для того, чтобы согреться, чем от усталости, мы забрались в спальные мешки; двое айхаев, наши толстокожие проводники, завернулись в полости из серой ткани басса, напоминавшие саваны, — единственная защита, которую они признают, даже при минусовых температурах.
Даже в моем толстом спальном мешке с двойной подкладкой я чувствовал стылый холод ночи; во многом из-за холода я долго не мог уснуть, а когда уснул, спал тревожно и все время просыпался. Разумеется, играла свою роль непривычная обстановка и близость вековых стен. Однако в любом случае я не испытывал ни малейшей тревоги или страха; я рассмеялся бы, если бы мне сказали, что зло притаилось в Йох-Вомбисе, где среди непостижимой и невообразимой древности даже призраки давно обратились в ничто.
Впрочем, я мало что запомнил, за исключением чувства, будто время тянется бесконечно, — чувства, которое часто свидетельствует о неглубоком и прерывистом сне. Помню пронизывающий до кости ветер, что завывал над нами около полуночи, и песок, перемещавшийся из пустыни в вечную пустыню и впивавшийся в лицо, словно мелкие градины; помню неподвижные звезды, порой мутневшие от древних песчинок, разносимых ветром. Затем ветер стих, и я снова задремал, периодически почти, но не до конца просыпаясь. Наконец, в одном из таких полусонных состояний я смутно почувствовал, что взошли две маленькие луны, Фобос и Деймос. Громадные призрачные тени протянулись от руин, а фигуры моих товарищей, словно закутанные в саваны, залил пепельный свет.
Вероятно, мне удалось забыться тревожным сном, ибо память о том, что я видел, смутна. Из-под полуприкрытых век я наблюдал за крохотными лунами над трехгранной башней без купола и видел, как от руин, почти касаясь тел спящих археологов, наползают тени.
Все вокруг источало каменную неподвижность, ни один из спящих не шевелился. Мои веки почти закрылись, но тут я уловил в мерзлой тьме какое-то движение; мне показалось, что ближайшая тень отделилась от общей массы и крадется к Октаву, который лежал ближе всех к руинам.