– Сам сходи, – тот всё же выпятил грудь, готовясь к бою.
– Тавиньо, – мягко начал британец. – У меня сейчас два противоречивых желания. С одной стороны, хочется тебя пристрелить. С другой – отослать от греха подальше. Например, за дровами. Я пока не определился.
Тут среди тумана проступила фигура Эндрю. Передвигался он осторожно. Может, ногу вчера где-то потянул?
– Все живы? – спросил он.
– Пока да. – Брайан выразительно посмотрел на колумбийца.
Отавиу скорчил недовольную физиономию, но скрылся в тумане.
– Гаденыш, – Уэйд сморщил породистый нос. – Лучше бы поспали. Всё равно в тумане никуда не пойдешь. Даже на охоту. Что хоть рисовала?
И он поднял упавший в процессе ора блокнот.
– Можно, я тоже посмотрю? – вежливо спросил Додсон у… Брайана.
И очень осторожно присел рядом с ним. Такое ощущение, что собрались четверо из глубоко капиталистических стран, и сам собою вышел у них коммунизм. В отношении моих рисунков.
– Это из Древней Греции? – спросил Эндрю у Уэйда.
Естественно, кто тут у нас самый главный?
– Нет, это индейская девушка, – возразил эксперт по американским культурам Уэйд, поворачивая скетчбук под разными углами, будто пытался рассмотреть рисунок в первозданно-бесстыдном варианте.
– А разве они спортом занимались? – продолжил выспрашивать Додсон у британца.
– О, еще как! – продемонстрировал posh-эрудицию тот. – Ацтеки даже в футбол играли. Настоящим каучуковым мячом!
– Ага. А капитана команды у них в жертву приносили, – вмешалась я. – Только свидетели расходятся в показаниях, какой команды: одни говорят – проигравших, другие – победителей.
– Опять «жертвы»? – с досадой потянул американец. – Келли, вы опять будете доказывать, что человеческие жертвы – это очень гуманно?
Он говорил как человек, у которого болели зубы. Все.
– Я не говорила, что человеческие жертвоприношения – это гуманно, – возразила я. – Я сказала, что муиски были гуманны с жертвами. Например, для главных праздников издалека привозили мальчика. Его несколько лет кормили лучшими блюдами, купали, носили на руках – буквально. А когда юноше исполнялось шестнадцать, он выполнял свое предназначение. Но если «солнечный мальчик» имел неосторожность согрешить с девушкой, он просто лишался своего статуса и переходил в разряд рядовых работников. Так где условия были гуманнее: у диких муисков или в цивилизованном Риме, где согрешившую весталку закапывали живьем?
– Красивая! – не оставил рисунки без внимания ведущий искусствовед Тавиньо, вернувшийся с дровами.
Он бросил охапку веток на землю и склонился между Додсоном и Уэйдом, завершая скульптурную композицию, посвященную международной мужской солидарности.
Брайан перевернул страничку.
– А почем на ней тунха, как у тебя? – задал вопрос Отавиу Зоркий Глаз, потому что никто до него, включая меня, не потрудился это заметить.
Я растерялась, но тут мужская солидарность пришла мне на помощь.
– Что такое «тунха»? – спросил у колумбийца Брайан.
– Ты что, никогда не был в Музее золота в Боготе? – удивился Ферран так, будто бывал там каждые выходные. – А где ты такую нашла?
– Мне ее подарил один человек. Он что угодно найдет, если потребуется – из-под земли откопает, – честно призналась я, но тут же горько поправилась про себя: «находил», «откапывал». Мозг отказывался принять мысль о том, что папы уже нет.
– А что она означает? – продолжил допытываться Тавиньо.
– Это Юбекайгуайя, богиня женского… плодородия, – вспомнила я из сна.
– А! Это, типа, амулет такой, – сообразил колумбиец. – А для мужского… кхм… «плодородия» какой нужно брать?
Брайан с Эндрю переглянулись и хрюкнули.
– Это я для своего брата. Я к нему на свадьбу еду, – обиделся Ферран.
– «Иду», – поправил его британец.
– «Скоро пойду», – внес свою лепту американец.
Как это им удается? Ведь только что были готовы друг другу глотки перегрызть?
Группа экспертов погрузилась в обсуждение связанных с походом деталей и дел. Скетчбук вернули мне. Невиданная щедрость. Но рисовать сон в их присутствии у меня не получилось. Поэтому я сделала несколько набросков спутников, за что получила целый вагон комплиментов, вроде: «Ничего себе! Правда похоже».
Вскоре туман начал оседать. Брайан сходил на охоту. Ферран распотрошил попугая. Мы сварили его в воде. Еда без соли не лезла в горло. Но все старательно ее туда засовывали.
Наконец, часов в десять мы тронулись. Я накинула на плечи рюкзак с притороченным матрасиком и размышляла над извращенностью подсознания, подсунувшего Апони такую же тунху, что и у меня.