– Думаю, ваш отец гордился дочерью, – подбросил американец дров в костер моей вины.
– Не думаю, – хмыкнула я. – Я не оправдала его надежд.
– Думаю, вы заблуждаетесь. Если бы у меня была такая дочь, я бы ею гордился, – возразил Додсон.
– У вас есть дети, Эндрю?
– Нет, к сожалению, я не женат.
– Почему? Вы такой… – я постаралась подобрать правильное слово, чтобы не быть неправильно понятой, – привлекательный мужчина.
Американец польщенно хмыкнул и смущенно отвел глаза в сторону:
– Спасибо, очень приятно это слышать от такой очаровательной девушки, – он деликатно притянул мою ладонь и коснулся губами воздуха над нею. – Когда-то я был молод и глуп, и не женился потому, что был непозволительно беспечен. А теперь я поумнел, надеюсь, и мне гораздо сложнее найти пару.
Он бросил на меня лукавый взгляд и вернулся к завтраку.
Я вернулась в ресторан за фруктами. Когда вернулась, то заметила, что взгляд американца прикован к моему блокноту. И незаконченному наброску брата Августина на верхней странице.
– О чем рассказывалось в новой серии вашего сно-сериала? – легко спросил он.
– Мои сны вам не кажутся странными?
– Они мне кажутся удивительными. Знаете, говорят, больше всего в других людях нас привлекают противоположные черты. Бог не дал мне воображения, – Додсон интеллигентно отпил сок из стакана. – Я, к сожалению, слишком приземленный человек. Поэтому меня восхищают ваши сны и рисунки.
– И вы не считаете меня ненормальной?
Отец считал. И считал бы полной извращенкой, наверное, если бы рассказывала ему всё. Впрочем, я и своим спутникам всего не рассказывала.
– Все гении ненормальны, – легко ответил Эндрю – Именно это делает их гениями.
– Вы мне льстите, – я рассмеялась откровенному реверансу в мою сторону.
– Нисколько. Мне кажется, это вы себя недооцениваете. Какие у вас планы на сегодняшний день? Если я правильно понял, вы хорошо знаете этот городок. Может, вы как старожил и творческий гений устроите мне экскурсию?
Он поставил на стол разведенные локти, перекрестил пальцы и, вытянув голову вперед, уложил в получившуюся лодочку подбородок.
– Боюсь, сегодня не получится. Мне нужно навестить Рамону, жену отца, зайти к нотариусу и, – я глубоко вздохнула, удерживая подступившие от этой мысли слезы, – сходить на могилу отца. К сожалению, из-за этого крушения не смогла попасть к нему на похороны.
Я боялась услышать что-то вроде: «А чем вы занимались вчера?», потому что вчера я занималась всякими глупостями. Но вчера у меня не было сил, ни физических, ни моральных, чтобы это пережить.
– Мне очень жаль, – лицо Эндрю выражало глубочайшее участие. – Если вам нужна поддержка, я…
– Спасибо, я очень благодарна. Но, боюсь, именно сейчас настало самое время научиться делать некоторые шаги самой. Без поддержки.
___________________________________
111 - В posh-диалекте не принято использовать слово «умер», died. Говорят away – «ушел».
Глава 47. Келли
Разговор с Эндрю неожиданно стал недостающим камушком, уравновесившим мои внутренние весы. Меня перестало дергать из стороны в сторону, и я набрала номер Рамоны. Она радостно защебетала, несмотря на ранее время. Впрочем, она всегда была «жаворонком», чем немного раздражала отца. Чуть-чуть. Под плохое настроение. Он никогда это явно не показывал. Такое отношение скорее угадывалось. По бровям, сведенным чуть сильнее, чем обычно. И более прямой осанке, чем всегда. Через полчаса мы уже пили кофе с купленными по дороге круассанами. У отц… у нее дома.
Я боялась, что без папы мне там будет тоскливо. Больно от потери. Но всё оказалось прозаичнее. Теперь это стал чужой дом, и всё. Просто дом Рамоны. Книжные полки были пусты. Пусты практически все стеллажи и витрины, где он хранил дорогие сердцу древности.
– Он распорядился еще при жизни, – ответила колумбийка на незаданный вопрос. – Книги разослал по библиотекам университетов. Вещи, – для Рамоны всё было «вещи», вне зависимости от ценности, – по музеям. Сказал, что нечего бесхозно и бессмысленно пылиться. Каждая вещь имеет свое предназначение.
– Он болел?
Добровольно отец бы со своими сокровищами не расстался. Это у других «вещи» лежали «бесхозно и бессмысленно». А у него они были наполнены смыслом. Смыслом его жизни.
Колумбийка кивнула:
– Рак. Неоперабельный. Слишком поздно обнаружили. Всё ему некогда было. Не до того. Обследовали, только когда он потерял сознание над своими бумагами. Таниньо боролся. Продержался целый год. Но…