Ну, что касается Бена Браса и юнги Вильяма, здесь все ясно. Пусть читатель припомнит, как встревожились они сначала, услыхав точно так же, как сейчас, во мраке ночи, голоса Снежка и крошки Лали; с какими предосторожностями, с какой опаской они долго не решались приблизиться к негру, спрятавшемуся за бочками. Вспомним, почему они были так настороже: юнгу терзал настоящий ужас перед этой шайкой людоедов, которая не задумается его сожрать, а великодушный его защитник опасался стать жертвой их мести.
Все эти страхи еще не были позабыты и ожили с новой силой при одной только мысли: а может, большой плот близко?
Снежку незачем было бы так бояться матросов с «Пандоры», если бы не припомнилось ему кое-что. Как раз перед самым взрывом на невольничьем судне он понял по злобному обхождению капитана и его помощника, что они считают виновником катастрофы именно его. Негр знал, что это справедливо, и в то же время имел все основания полагать, что и остальные матросы отнюдь не заблуждаются на этот счет. Больше он с ними после этого не встречался, – и к счастью для него, так как иначе они наверняка выместили бы на нем всю свою безудержную ярость. У Снежка хватило ума это понять. И вот почему он так же сильно, как Бен Брас и юнга, жаждал избежать дальнейших встреч с затерянным в океане экипажем погибшего корабля.
Маленькой же Лали нечего было особенно бояться. Но она испугалась, видя страх своих спутников.
– Большой плот... – проговорил Снежок, машинально повторяя последние слова матроса. – Неужели это он, масса Брас?
– Разрази меня гром! Не знаю, что и думать. Снежок... Если только это он...
– А вдруг он, что тогда? – спросил негр, видя, что Брас неожиданно остановился и не договорил.
– Ну тогда нам несдобровать, попадем в переделку! Навряд ли они разжились где-нибудь провизией с тех пор, как мы дали от них тягу! Чудно, право, как это они выжили, если только это действительно матросы с «Пандоры». Может, им, как и нам, удалось раздобыть мяса акулы, а может, они ели...
Тут матрос внезапно оборвал речь, взглянув на Вильяма. Видно, то, что он хотел сказать, не годилось для ушей подростка.
Впрочем, Снежок отлично его понял и в знак согласия глубокомысленно покачал головой.
– Опять же, насчет воды, – продолжал матрос. – В ту пору у них еще оставалось немножко, ну а сейчас наверняка вся вышла. Зато рому у них было–море разливанное! Да это и к худшему, отсюда и пошли все беды. Правда, во время дождя они могли набрать воду в рубашки или в брезент, как и мы. Только где уж им–не такие они люди, чтобы об этом позаботиться, когда рядом стоит вот эдакая бочища с ромом! Ну, а сейчас, я думаю, если у них и было чего пожрать–ты меня понимаешь, Снежок,–то уж воды ни капли! Подыхают, поди, от жажды. А раз так...
– ...а раз так, значит, они отберут у нас всю воду, какой мы запаслись. Тут нам и крышка!
– Это-то уж наверняка,–продолжал матрос.–Да ведь им этого мало–украсть нашу воду, что нам дороже всего на свете. Обдерут все дочиста, да еще и убьют в придачу... Дай Бог, чтобы это были не они.
– Что вы говорите, масса Брас? А если это гичка с капитаном и матросами? Как вы думаете?
– Что ж, может, и так, – ответил Бен. – Они у меня и вовсе из головы выскочили. Все может быть. Ну тогда еще с полбеды: нам нечего их так бояться, как тех, с большого плота. Пожалуй, им не приходится так тяжко. Ну, а если им и туговато, все же их не так много, чтобы нас запугать. Там и всего-то человек пять-шесть. Я беру на себя троих из шайки; ну а вы с Вильямом зададите хорошенькую взбучку остальным. Эх, кабы это были они! Но едва ли: лодка у них хорошая, есть и компас; стоило им только как следует взяться за весла, так их давно уж и след простыл. Эй, друг, у тебя уши получше! Навостри-ка их хорошенько да послушай. Ведь голоса матросов с «Пандоры» тебе все знакомы–попытайся, может, кого и признаешь.
За все время, пока негромко, почти шепотом, шел этот разговор, таинственные голоса молчали. Сначала, как только они послышались, казалось, будто разговаривают два-три человека. Впрочем, звуки доносились крайне неясно, словно люди находились еще далеко или же говорили очень тихо.
Теперь катамаранцы прислушивались, ожидая, не донесется ли до них какое-нибудь громче сказанное слово, и в то же время им этого вовсе не хотелось. Они предпочли бы никогда не слышать этих голосов.