«Стоял дождливый сезон. Человек из древней расы был великий лекарь. Как-то вечером он сел у костра, снял мокрые сандалии и попросил дочь посушить их. Дочь положила сандалии слишком близко к огню. Человек увидел, что от одной сандалии остался пепел, а другая сгорела наполовину. Он рассердился, взял полусгоревшую сандалию и бросил ее вверх. Она взлетела высоко-высоко, долетела до ночного неба и стала луной. Тогда девушка взяла догорающий пепел от второй сандалии и тоже бросила его в небо. Там он стал звездами и Млечным Путем. И после этого ночью уже никогда не было темно».
Австралийские аборигены называют планету Юпитер «Нога дня», а бушмены зовут ее «Сердце дня», возможно потому, что эту звезду на рассвете видно дольше остальных. В Австралии говорят, что звезда Арктур указывает мужчинам путь к муравьиным личинкам. Бушмены называют Канопус звездой, которая приносит «бушменский рис», то есть опять-таки муравьиные яйца. Когда на небо, выходит Канопус, время идти на поиски муравьиных личинок. Звезды говорят о пище и поэтому с начала истории человечества служат одним из календарей природы. Бушмены называют созвездия именами животных, которых бывает больше всего, когда эти созвездия видны на небе: черепаха, ящерица, каменный козел. Возможно, фантазия подсказывает им сходство рисунка созвездия с животным, именем которого оно названо. Мифология заселила небо, и в нем рождается бесчисленное множество историй таких же поэтичных, как и греческие мифы.
Бушмены боготворят небесные тела вообще, и особенно луну, у которой просят дождя или удачи в охоте.
Когда засуха выжигает все вокруг, лекарь просит луну ниспослать дождь:
Глава двадцать третья
Танец полной луны
Случайные записи в моем дневнике будят воспоминания о тихих лунных ночах, о песнях, которые разносятся по пустыне, о гипнотической силе удивительных танцев. Три ночи подряд бушмены исполняли танец полной луны. На сей раз они танцевали не по поводу успешной охоты или приятного ощущения полноты в желудке: их толкала необходимость поклоняться всемогущим силам, властвующим над жизнью бушменов. Бушмены не поклоняются луне, но ее фантастический свет вызывает в них сильную потребность обратиться к Великому Духу. В пустыне, где безлунные ночи гнетут человека, луна на редкость сильно влияет на его ум. Физическая сила ее притяжения, заставляющая многие миллиарды тонн воды перекатываться по земной поверхности в приливах и отливах, трогает и чувствительную душу первобытного человека, который под ее неотразимым, таинственным влиянием танцует и поет о своих мечтах. В эти ночи полной луны, когда пустыня купается в призрачном серебристом свете, а воздух подрагивает в такт монотонной песне и топоту ног, я сам чувствовал на себе чары луны. Ритмическая песня без слов звучала часами. Как бесконечно бегущие волны, она парализовала ум. Казалось, человек покинул свое бренное тело, и ему чудятся фантастические видения, чудится, что время прекратило свой бег. В песне слышались страстные желания и печаль, она проникала куда-то в подсознание и пробуждала все пережитое, но давно забытое. Песня доносилась издалека, будто из древних кочевий Африки. В этой уходящей в века дали явственно слышался вопль рожающей женщины, испуганно-осторожные шаги преследуемых людей, стоны умирающих, оставленных на верную смерть в горячей желтой траве, крики похищаемых и насилуемых девушек, неожиданный свист летящей ночью стрелы, причитания старух, чьи сыновья не вернулись с охоты…
Внезапно все смолкло. Я стряхнул с себя оцепенение и почувствовал, что у меня затекло все тело: я очень долго не двигался. Песня и танец начались опять, и мне стоило больших усилий снова не впасть в похожее на транс состояние, в котором находились танцоры. Костер почти погас, но никто не обратил на это внимания. Танцевали несколько мужчин. Среди них были лекари. Женщины, сидевшие у кучки горячих углей, которые остались от костра, бесконечной песней аккомпанировали танцующим. Ноги танцоров уже не топали, а поднимались и опускались легко и быстро. Браслеты из высушенных семян у щиколоток непривычно стрекотали. Танцоры почти касались друг друга. Они двигались как один человек и медленно покачивались в такт меланхолической песне. Первым шел лоснящийся от пота Цонома. Он уже впадал в транс: его остекленевшие, полузакрытые глаза смотрели как-то странно.