— Люди будут теперь умирать совсем, потому что один человек не поверил мне. Умерев, они уже больше не возвратятся к жизни.
Когда луна предчувствует смерть одного из нас, она становится тощей. И когда мы видим, что луна теряет свой живот, мы знаем, что кто-то из людей скоро умрет».
Южноафриканский писатель Артур Марковиц, изучавший язык, мифы и песни бушменов, утверждает, что, несмотря на примитивность их языка, в нем поразительно много глаголов и прилагательных и что бушмены выражают свои мысли поэтически. Многие сказки бушменов непривычны для нас, но часто очень знакомы, в особенности описания явлений природы. Вот, например, как бушмены представляют себе ветер, «невидимую птицу»:
Бушмены смелы и суровы в своей борьбе за существование, но поют, танцуют, разговаривают очень поэтично. Эта сила чувства сохранена в сделанном Марковицем переводе бушменской песни о ветре, том самом ветре, который стирает все следы человека:
Глава двадцать четвертая
Засуха, пожар и дождь
Приближался дождливый сезон. Редкие облачка в небе разрастались с каждым днем и наконец сменились большими, ослепительно белыми кучевыми облаками. Повсюду слышались мольбы, обращенные к духам. Франсуа и я тоже стосковались по дождю. От иссушающей, безжалостной жары у нас потрескались губы, кожа воспалилась, покрылась красными пятнами. Мы были грязны и бородаты, вши заедали нас, одежда начала неприятно пахнуть. Вода была слишком драгоценна, чтобы растрачивать ее на мытье. Запасы консервированных продуктов подходили к концу. Питаться все чаще приходилось тем, что могли выделить нам бушмены. К тому же запасы табака убывали, а это была наша единственная валюта в пустыне.
Мы хотели дотянуть до первых дождей и посмотреть, что нового внесут они в жизнь бушменов, сравнить условия существования в засушливый и дождливый сезоны. Возвращение сразу после первых дождей было бы не трудным, но с приходом сильных, затяжных ливней путь назад был бы закрыт. Оставаться же в Самангейгее слишком долго было невозможно: мы похудели, наши силы подходили к концу; начинало сказываться долгое пребывание в жарком климате и постоянное недоедание. Энергия немилосердно выжималась из нас вместе с потом, но восстанавливать ее было все труднее. Пиво кончилось, а сидеть на маленьких порциях мутной воды было невыносимо. Запасы кинопленки и материалов для рисования были на исходе, и вообще мы дошли до предела умственного и физического напряжения. Обессиленные изнуряющей жарой, мы целыми днями лежали в своей хижине. В гнетущей тишине жужжали насекомые. Все затаилось в ожидании дождя. Только по утрам и вечерам температура немного падала, и мы обретали способность двигаться. Я развлекал Франсуа рассказами о дождливом сезоне, который провел в болотах реки Сепик на Новой Гвинее. Там ливень, не прекращавшийся месяцами, чуть было не довел меня до сумасшествия. Франсуа не остался в долгу: он рассказал, сколько буров погибло от жажды во время великого перехода через пустыню Калахари около пятидесяти лет назад.
Даже бушмены начали проявлять беспокойство и тревогу. Молодые женщины старались поднять настроение, распевая по вечерам у костра песни и прихлопывая в ладоши. Темой песен были будущие дожди: