Да, виконт Саллес отличался некоторыми взглядами, которые расстроили бы его отца, потому он научился с ранних лет молчать, теперь же мог беседовать с Беритом, вернее, высказывать свои накопившиеся монологи, без всякой опаски, что на него донесут. Берит больше слушал, заражался идеями виконта, находя удивительный отклик в себе в каждом слове своего господина, изредка позволяя себе редкие замечания.
–Я завидую тебе, – говорил виконт Саллес во время прогулки по саду со своим слугой, – да, завидую. Ты беден. И твоя семья бедная. И твои дети будут бедными. Даже если ты поправишь своё богатство и скопишь капиталы, вы всё равно останетесь ни с чем, но при этом в счастье.
–В счастье, господин? – Берит жадно внимал. Он хотел поверить в то, что нищета, сопровождавшая его жизнь, его дом и его род, счастье. И если бы сейчас Саллес привёл аргументы, он поверил бы в них безоглядно, потому что человека умнее и мудрее для Берита не было. Впрочем, он вообще плохо и мало знал людей, стоит ли удивляться, что Берит растворился в мыслях виконта Саллеса, заменив его мыслями свои?
–Да! Вы не значите. Вам не надо выбирать кому кланяться, не надо выбирать идти ли на войну, повышать ли налоги, не надо жениться на той, на которую укажут. Вам не надо бояться ядов и наёмных убийц, вам не надо постоянно угождать чинам, отправляясь с ними за карточный стол и на балы…
–А ещё, господин, нам не надо носить таких тесных воротников, – Берит улыбнулся, может быть, впервые в жизни.
–Что? верно! – виконт расхохотался, – ни тесных воротников, ни узких брюк, ни каблуков… говорят, в столице носят парики, мода пошла на них. должно быть, им, бедным, жарко!
–Тогда я рад, что я нищ, – ответил Берит искренне.
Виконт Саллес взглянул на него с усмешкой:
–Ты рад, может быть так, верно. Но разве ты счастлив? Величайшее счастье не в том, чтоб не познать греха, роскоши, порока и искушения, а в том, чтобы отказаться от греха, роскоши, порока и искушения, и ощутить себя свободным!
Это Бериту уже было сложно.
–Да! Величайшее счастье – свобода. Если ты имел шанс коснуться греховности, но ушёл от неё, выбрал чистоту души и нищенство – ты счастлив.
Берит запоминал.
В другой раз виконт расходился другим монологом:
–Нет большего блага, чем отдать всё, что у тебя есть, за идею.
–За какую, господин?
–За искреннюю! За свободу, за народ, за власть короля и свет Луала и Девяти Рыцарей Его. Гибель становится праведной, если происходит за идею, и душа остаётся вечной, остаётся свободной. Но во что же так верить, во что же так обратиться, как не в преданность народу и трону?
Берит горячо соглашался. Наверное, он был из тех людей, которые могут прожить в покое и меланхоличном равнодушии всю жизнь, пока не встретят что-то или кого-то, кто пробудит в их душах океан. Берит больше не был прежним. Он не грезил, не мечтал, не зажимался и не замыкался – виконт Саллес, сам того не зная, обнажил в душе Берита океан, и тот теперь буйствовал, и тело его жаждало движение, а разум мыслей.
Теперь, бывало так, что и Берит говорил:
–Всё, что делает Луал для Маары, и всё, что делает король – правильно и абсолютно. Они оба – власть небесная и власть земная служат народу и должны следовать наперекор народному сопротивлению, чтобы привести народ к благу.
Берит замирал, ожидая похвалы Саллеса и тот отзывался:
–Прекрасно! Прекрасные слова! Точные!
Но в душе Саллеса не было такого океана. В нём была лишь жажда сопротивления отцу, тихий бунт против всех грядущих обязательств и желание потрепать ему нервы. Он перенимал слова и мысли мыслителей, которых находил в тайных и запрещённых памфлетах Маары, и думал, что идеологически готов к чему-то большему, но заблуждался. Его отец был точно таким, и отец его отца… и каждый смирялся с течением лет, и становился медлительнее и льстивее перед высшими чинами и родами. Может быть, такая участь ждала бы и виконта, может быть, не ждала бы, и он оказался действительно смутьяном, но грянул переворот. Кровавая бойня одной ночи обострила всё, что только можно было обострить.
***
Надо сказать, что Маара, кроме столицы имела ещё четыре удела: северный, восточный, южный и западный. И каждый из них был разным и взращивал разные характеры, объединённые чем-то неуловимым.
И когда в столице на престол взошёл Мирас, да будут дни его долги, убив брата и устроив бойню его ближайшему окружению, уделы отреагировали по-разному. Южный – как самый мятежный и вечно буйный, радостный к любому волнению, почти сразу принял новую власть, и аристократы южного удела первыми начали возвращаться в столицу, откуда бежали в первые дни волнения. Восток пока отмалчивался, не говоря ни хвалы, ни хулы новому королю, потому что не знал – удержится ли столица в новой власти, или будет внутренняя война? Запад тоже молчал – ждал, когда к столице присоединится ещё кто-то вслед за югом, чтобы понять, что Мирас восторжествовал, или пока восток и север объединятся против столицы, чтобы присоединиться к ним и сломать Мираса. А север же заявил, что не признаёт нового короля, что грех братоубийства выше всякой власти, и что клятву северные дома приносили мёртвому королю, он и остаётся им владыкой.