Познанский и Понт как раз обменивались замечаниями по этому поводу, а Винфрид, держа в руках телефонную трубку, удивлялся, что унтер-офицер Гройлих не отвечает: хотелось узнать новости. В эту минуту в дверь постучали и на пороге показался сам Гройлих. Его раскрасневшееся лицо и неопределенного цвета не то серые, не то карие — глаза отражали сильное душевное движение, необычное для этого сдержанного человека, привыкшего владеть собой.
— Они проедут через Мервинск! — воскликнул он, нарушая правила чинопочитания и обращаясь скорее ко всему обществу, чем к адъютанту.
— Кто? — быстро спросила Берб.
— Начальник станции Барановичи вызвал по телефону наш вокзал, — ответил Гройлих, не слыша вопроса сестры. — Идет поезд с русской делегацией! Нас запрашивают, можем ли мы держать под парами запасной паровоз? Управление Виленской железной дороги требует обратно свой паровоз, а поезд можно задержать не более чем на две-три минуты. В Брест-Литовске русских ждут лихорадочно, сказал наш вокзальный телефонист. Историческое событие мирового значения. Господин обер-лейтенант, господин фельдфебель Понт, прикажите выдать нам пропуска на станцию. Справкой со штампом нашей армейской группы мы заткнем рот комендатуре.
Берб вскочила, ликуя.
— Когда же? — воскликнула она, выражая общее волнение. — Когда они будут?
— Если в обеденное время, — крикнул Бертин, — так ну ее, свинину с бобами, я удеру! Раз мне довелось пережить под Верденом встряску, вызванную мирным предложением его величества кайзера, то уж прозевать наступление подлинного мира здесь, сегодня я не хочу.
— Mutatis mutandis — с некоторыми поправками принимаю, рассудительно сказал Познанский. — Но вы правы, Гройлих, это всемирно-исторический момент.
— Только без горячки, — сказал Гройлих и взял сигарету из коробки, пододвинутой Винфридом. — Может, они прибудут после обеда, а может, и вечером, в самый канун решающих событий. Не известно, не придется ли машинисту запастись углем в Барановичах, если только там найдется запас для такого достопримечательного экстренного поезда. Но может статься, что они запаслись углем в Вильно и побьют рекорд скорости. Сорок километров в час, пожалуй, даже пятьдесят, если наши старые паровозы выдержат. И тогда русские действительно поспеют как раз к бертинской свинине с бобами, а унтер-офицеру Ленце придется либо немедленно предложить господину обер-лейтенанту воскресное жаркое, либо держать его наготове в горячем виде. Ну, а уж потом можно будет подать его вместе с черным кофе на десерт.
— Превосходно, Гройлих, — сказал Винфрид, — сразу виден старый боевой солдат, побывавший в Позьере. Вы, значит, сообщите, что вам поведают ваши провода, а мы отложим наш второй завтрак до половины первого и будем готовы ко всевозможным превратностям судьбы.
— К вашим услугам, — сказал Гройлих, — немедленно отправляюсь в свое подземное царство. Только вот что еще разрешите быстренько выложить вам: Вильно передает какую-то несусветицу насчет состава делегации. Наши господа в крепости, вероятно, не поверят собственным глазам. К присутствию народных комиссаров они, думается, уже подготовлены, особенно офицеры. Но говорят, там есть и простые солдаты, крестьянин и даже женщина! Разумеется, это не дама, сообщает Вильно. Социалистка какая-то, только что возвращенная из Сибири. Говорят, укокошила видного министра сколько-то лет назад. Наш источник — Двинск, а как подумаешь, до чего взбудоражены мои коллеги, выложившие друг другу с три короба новостей за ночь и за сегодняшнее утро….
— Мы можем только поздравить себя с таким штабом телефонистов. Передайте, пожалуйста, сейчас же унтер-офицеру Ленце, пусть постарается, чтобы к половине первого свиной бок был уже готов.
Унтер-офицер Гройлих щелкнул каблуками, обменялся с Берб теплым взглядом, кивнул Бертину и вышел.
— Дети, дети мои, — ликуя, сказал член военного суда Познанский. — Небось мои сослуживцы в Берлине думают, что я бог знает как завидую им! Вот, мол, они сидят в центре мира, а меня судьба забросила в какую-то забытую богом тыловую дыру. А ведь я-то как раз своими глазами увижу все, что они узнают только из красочного газетного отчета.
— Это только справедливо, — добродушно рассмеялся фельдфебель Понт, — но мы успокоимся, а наш летописец закончит свое повествование о том, что он пережил в штрафном карауле.
— Чудесно! — воскликнула сестра Берб и забралась обратно на кожаный диван. Туфли она оставила под столом, длинное платье сестры милосердия закрывало ее прелестные ножки.