Еще раз перебирая в уме последние минуты, я отчетливо увидел, как переломилось настроение у этого дикого льва. Уверенный вначале, что он поймал кляузника, он очень быстро разглядел мою наивность и, не меняя тона, переменил, однако, свое мнение. Но, к сожалению, тон делает музыку, всегда и везде только тон… Точно так же, как начальство не прощало нам малейших нарушений формальностей, так и мы не могли пропускать мимо ушей их бешеных окриков. Тот, кто на меня кричал — унижал меня, я чувствовал себя тряпкой, подстилкой, о которую вытирают ноги, в душе поднималась такая сумятица, что даже благожелательные слова воспринимались как удары кулаком. Подполковник, несомненно, не желал мне зла. Но его чин, его звание… В начале августа начнутся отпуска. До меня очередь дойдет в середине октября, подполковник Винхарт твердо обещал мне. С господином Глинским я не желаю иметь никакого дела. Ничего не предпринимать до увольнения в отпуск я, конечно, не мог. Но только глупец пытается перепрыгнуть через собственную тень.
Глава пятая. Винфрид вспоминает
В последние минуты Винфрид смотрел на рассказчика с возрастающим удивлением, когда же прозвучало имя Винхарта, обер-лейтенант хлопнул себя по ляжкам и еле сдержал готовый было вырваться смех. Дружески глядя на Бертина широко раскрытыми глазами, он наконец воскликнул:
— Так, значит, это вы и есть тот самый злополучный нестроевик! Вот так штука, черт возьми! — и, обращаясь к остальным, рассказал:
— Можете себе представить! Я был при этом. Я стоял в комнате у окна и был свидетелем того, как старый подполковник, горячая голова, раскричался, а славный Бендорф его успокаивал. И в конце концов подполковник решил сам во всем разобраться. Боже ты мой, что это за переплет, в который все мы вплетены! Если бы мне сказали, что я когда-нибудь подружусь с тем самым землекопом, я бы, вероятно, принял это за бред. «Ни один ткач не знает, что он ткет!» — кажется, так сказано не то у Шиллера, не то у Гёте?
— Это случилось, когда нашу группу войск перебросили из Галиции для занятия правого берега Мааса? — спросил Познанский.
— Совершенно верно, — подтвердил Винфрид. — Лихов послал меня в штаб пятой армии установить контакт с этим столпом обороны. Начальник разведки и контрразведки был для нас, новичков, наставником, столпом мудрости. Хотя я и предупредил, что приеду, я нежданно-негаданно попал в самый разгар разноса. Слушая сейчас нашу уважаемую Шехерезаду, я вспомнил все до мельчайших подробностей.
И Винфрид рассказал, как ему удалось допытаться, где находится штаб Винхарта:
— Подполковник квартировал в небольшом доме в Шарль-вилле, городе, типичном для восточных провинций Франции, превращенном в резиденцию командующего одной из армий, принца крови, и его штабов.
— Мокрая курица, — кричал подполковник в ту минуту, когда я вошел, — слизняк!
Старший лейтенант Бендорф помирал от смеха. У него даже пятка заболела, которой не было.
Вспыльчивого подполковника Винхарта, подвижного приземистого легко багровеющего господина, украшали действительно белая как снег шевелюра и жесткие белые усы, точно султан, очутившийся не на своем месте.
Ясно, — рычал подполковник, — парень хочет получить отпуск, он чувствует себя обойденным, оплакивает драгоценную особу, прозябающую в землекопах и которой-де не оказывают должного внимания. И все это он облекает в этакие рацеи, вместо того, чтобы прямо сказать, чего он хочет и что ему надо, Я этому малому всыплю по первое число. Вот, прочтите сами, — и он швырнул Бендорфу ваше прошение, словно гранату по намеченной цели. — Нравится вам этот шрифт? Латинским шрифтом изволит писать этот субъект, это оранжерейное растение. Хотите верьте, хотите нет, а от этой писанины разит злопыхательством, протестом они это называют, если им ничего лучшего не приходит в голову. Я этому парню вправлю мозги!
Старший лейтенант Бендорф сделал вид, что углубился в чтение.
— Неразборчивый почерк, — сказал он.
Но это была неправда. Как он объяснил мне позже, за стаканом вина, он хотел выиграть несколько секунд и поразмыслить, стоит ли рассказать высокому начальству знаменитую историю с водопроводным краном. Чувство подсказывало ему, что не нужно. Разум говорил, что она превосходно объяснила бы так называемое «злопыхательство».