Вот он я, взрослый человек в доме с привидениями, одержимый своим прошлым.
Отец умер летом. Мама переселила больного на верхний этаж, в комнату напротив моей, чтобы не попадался на глаза жильцам. Он встречался мне, когда выставлял чайный поднос за дверь или шаркал в тапочках по коридору к уборной, и я избегал его взгляда, взгляда святого мученика, точно как у скорбного Спасителя с пронзенным сердцем на сверкающей серебром и ярко-розовым цветом картине, что за вешалкой для шляп в холле. Я вижу отца мертвенно-бледного, выпадающего из одежды, с неизменной — как сейчас у меня — трехдневной щетиной, он неслышной тенью бродит по комнатам, суровым в летней неподвижности, его сгорбленная фигура вспыхивает и гаснет, переходя из света в тень, удаляется беззвучными шагами, не оставив ни следа, лишь слабое мерцание, отпечаток в воздухе и вопросительный знак сигаретного дыма.
День его смерти я запомнил еще, как день, когда мама ударила меня по лицу. Когда она повернулась от плиты, я решил, будто она быстро протянула мне что-то. До сих пор чувствую жгучий хлесткий шлепок по щеке. До этого она ни разу меня не била. И сейчас ударила совсем не по-родительски, а словно разозлилась на равного себе. Не помню, что такого я сказал или сделал. Сразу после удара у мамы был чуть ли не торжествующий вид. Она откинула голову, раздула ноздри, словно мачеха Белоснежки, и что-то сверкнуло в ее глазах, острое, быстрое, словно показали и тут же убрали лезвие ножа. Потом, не сказав ни слова, она повернулась к плите и продолжила что-то готовить. Я не заплакал, я был слишком потрясен; просто сел, положил ладонь на стол, лицо покалывало в том месте, куда пришелся удар, словно на кожу падали мелкие едкие капли. Клеенка была восхитительно прохладной, гладкой и влажной, как живая, почти что кожа. Потом спустился отец с полотенцем, обмотанным вокруг вытянутой небритой шеи. В провалах его лица прятались тени, на бледных щеках, словно нарисованные, выделялись лихорадочные багровые пятна. Мать вела себя так, будто ничего не произошло, но папа сморщил нос, почуяв ее гнев, и как-то странно, искоса глянул на меня, едва ли не лукаво, чуть улыбаясь. Ночью меня разбудил приглушенный шум. Я подошел к двери, выглянул и увидел, как мать в ночной рубахе спешит по коридору с голубой миской в руках; через открытую дверь комнаты отца доносились тонкие свистящие звуки — он боролся за каждый вдох, — и я поспешно захлопнул дверь, лег в постель, а когда проснулся, настало утро, и я понял, что отца уже нет.
Во время похорон, словно по нашему заказу, прошел дождь. На совершенно чистом небе возникло маленькое круглое облачко и окропило группу скорбящих ласковой, теплой и чистой моросью. Я мрачно и сосредоточенно следил за церемонией, стремясь не пропустить ни единой детали. Мама то и дело бросала встревоженный взгляд на ворота, будто где-то ее ждало гораздо более срочное дело. Позднее, когда соболезнующие покинули дом, я обнаружил, что она сидит на диване в гостиной и плачет, закрыв лицо руками. Я почувствовал себя взрослым, серьезным и ответственным, тихо подошел сзади и положил ладонь на ее плечо. Хорошо помню прохладную, мягкую, ломкую ткань нового траурного платья. Она сбросила руку, зашипела, словно кошка, впилась ногтями в свои щеки, и я почувствовал, что одержал маленькую, не очень достойную и все-таки приятную победу.
Почему не она является мне сейчас? В последние годы жизни маму преследовали собственные призраки. По ночам я слышал, как она ходит взад и вперед у кровати. У нее помутился рассудок, она принимала меня за отца и без причины впадала в ярость. Однажды утром я нашел ее на полу в туалете; она лежала на боку со спущенными до колен панталонами. Лицо приобрело синюшный оттенок, на губах пузырилась пена. Умерла, подумал я со странным спокойствием, хладнокровием и отстраненностью. Спустил воду, стараясь не смотреть в унитаз, встал на колени, поднял мать, прижал к себе. Тело было теплым, расслабленным, мягким и чуть подрагивало; к своему ужасу, я сравнил ее с Лидией во время оргазма. Веки дрогнули, но глаза так и не открылись, она издала вздох смертельно уставшего человека, на губах вырос радужный пузырь, надулся, как воздушный шарик, и лопнул.
Несколько недель она неподвижно лежала на металлической койке в светлой палате, расположенной в углу больничного флигеля, с видом на гравиевую дорожку и ряд вишневых деревьев. Я просиживал долгие часы у ее изголовья в чутком полузабытьи; там было почти спокойно. Лучи солнца чертили сложные фигуры на кровати, которые весь день медленно ползли по одеялу и спускались на пол, словно существа, тщательно продумавшие тайный побег. Закрытая дверь приглушала больничные звуки. Руки матери покоились на простыне, белые как бумага, неподвижные, неправдоподобно большие. Она походила на изваяние. Это неправильно, кто-то в небесной канцелярии ошибся, и она теперь лежит, подкошенная смертью, но еще живая, распятая меж двух темнеющих вдали, недостижимых берегов. Когда мое дневное дежурство заканчивалось, я, слегка пошатываясь, склонялся над ней и неловко целовал в лоб, вдыхая запахи мыла, застиранной наволочки, сухой кожи и немытых волос.