Дверь приоткрылась, показалась голова Квирка. Он увидел меня и судорожно сглотнул.
— А я слышу, тут шумит кто-то… — Сероватый язык по-змеиному облизнул губы.
Я вернулся в холл, уселся на диван, сложил руки на коленях. Наверху копошился Квирк. Я встал, прошел на кухню, потянулся к раковине, налил стакан воды, медленно выпил, передернулся, когда вода потекла по пищеводу. Заглянул в буфетную. На столе оставались следы трапезы Квирка. Как выразительна эта хлебная корка. В холле раздались шаги, Квирк остановился в дверях за моей спиной.
— Вы ведь живете здесь, — произнес я. — Верно?
Я повернулся к нему, он ухмыльнулся.
III
Здесь я должен, как всякий летописец, прервать повествование, дабы внести в хронику запись о знаменательном событии. Грядет солнечное затмение. Предсказывают, что Луна полностью закроет Солнце, но не для всех. Не повезет скандинавам, а также нашим заокеанским Антиподам. Но даже на сравнительно узкой полосе, которую опояшет лунный плащ, ожидаются заметные различия. В наших широтах мы вправе ожидать, что солнечный диск закроется примерно на девяносто пять процентов. Однако и другим, особенно попрошайкам с улиц Бенареса, предстоит удовольствие: в полдень там почти на две с половиной минуты воцарится ночь, дольше, чем где-либо на земном шаре. В таких предсказаниях плохо одно — неточность. В наши дни, когда существуют часы, работающие на колебаниях одного-единственного атома, мы вправе ожидать большего, чем «примерно девяносто пять процентов» или «почти на две с половиной минуты», почему такие вещи не измеряются в наносекундах? И все же люди возбуждены до предела. Говорят, десятки тысяч уже в пути, всей толпой спешат они облепить скалистые южные побережья, которые полностью покроет лунная тень. С каким удовольствием разделил бы я их энтузиазм; так хочется во что-то верить, по крайней мере, ожидать чего-то, пусть даже случайного природного явления. Конечно, для меня эти люди — огромный отряд пилигримов из древней легенды, влачащихся по пыльным дорогам с посохами и колокольчиками, архаичные лица светятся желанием и надеждой. Ну а я — циник в камзоле — развалился в проеме окна деревянно-кирпичного трактира на верхнем этаже и лениво плюю гранатовые косточки, стараясь попасть на склоненные головы проходящих мимо странников. Они жаждут знамения, сияния или даже тьмы в небесах, желают убедиться, что все предопределено, что слепой случай не решает ничего. Они бы все отдали за возможность взглянуть на моих привидений. Вот вам истинное знамение, подлинное чудо, и, хотя до сих пор неясно, что именно оно должно знаменовать, у меня уже появились подозрения на сей счет.
Так и есть, они все время жили в доме, Квирк и эта девочка. Я скорее сбит с толку, чем возмущен. Как они смогли обмануть мою бдительность? Преследуемый призраками, я всегда был готов к встрече с фантомами, как же я проглядел живых людей? Что ж, возможно, живые мне больше не родня, мои органы чувств не воспринимают их, как раньше. Квирк, разумеется, смущен, что его разоблачили, но, судя по выражению лица, у него это вызывает скорбное веселье. Когда я столкнулся с ним на кухне, он нагло посмотрел мне в глаза, все так же ухмыляясь, и заявил, что им с девочкой положено здесь жить, поскольку он сторож. Я опешил от такого бесстыдства и не нашелся, что сказать. Он как ни в чем не бывало продолжил, что устроил фарс исключительно из нежелания меня побеспокоить; при других обстоятельствах я бы посмеялся. Он даже не сказал, что выселится. Беззаботно посвистывая, неторопливо удалился; немного погодя возник у дверей с велосипедом, как обычно, а потом они вместе с Люси укатили в сумерки, как делали каждый вечер. Позже, когда я уже лежал в постели, услышал, как они осторожно зашли в дом. Эти звуки я, скорее всего, и слышал каждую ночь, но истолковал их неверно. Какими простыми, досадно глупыми становятся вещи, когда им находится объяснение; возможно, мои привидения тоже выйдут из тени, усмехаясь, отвесят поклон и продемонстрируют потайные зеркала и бутафорский дым.