Интересно, чем эти двое — я говорю о Квирке и Лили, — чем они занимаются в промежутке между отъездом и ночным возвращением? Лили, скорее всего, отправляется в кино или на дискотеку — тут есть одна неподалеку, полночи воздух в моей спальне сотрясается от тупых ритмов, — ну а Квирк зависает в местном пабе; так и вижу его с пинтой и сигаретой, он подшучивает над барменшей или, подобрав брошенный кем-то журнал, мрачно облизывает взглядом фотографии гологрудых красоток. Я спросил, где они с Лили спят в моем доме; Квирк пожал плечами и с нарочитой неопределенностью заявил, что они-де ложатся, где придется. По-моему, именно девочка время от времени залезает в мамину постель. Не знаю, что и подумать. Пока я никак не дал понять Лили, что раскрыл ее секрет. Что-то мешает сказать ей об этом прямо, некая смутная щепетильность. В нашей ситуации неприменимы правила хорошего тона. Квирк наверняка уже сообщил ей, что их раскусили, однако Лили держится, как прежде, с тем же видом вселенской обиды и скучающей неприязни.
Но самое удивительное — как преобразился после внезапного открытия дом, или, по крайней мере, изменилось мое к нему отношение. Чувство резкого отчуждения, переполнившее меня вчера, когда я поймал Квирка, до сих пор живо. Я шагнул через зеркало в иной мир, где все осталось прежним и в то же время полностью изменилось. Неуютное, но, как выяснилось, совсем не лишнее чувство — в конце концов, именно такое отстраненное отношение к вещам я старался, но так и не сумел выработать. Так что на самом деле Квирк и девочка оказали мне большую услугу, и, наверное, я должен сказать им спасибо. Однако хотелось бы иметь более вдохновляющих собратьев по одиночеству. Это неприятно, но, кажется, придется отстаивать свои права. Для начала перестану платить Лили за никчемные услуги по хозяйству, к тому же с каким недовольством она их выполняет. Квирку тоже следует найти полезное применение. Он мог бы стать моим мажордомом; всегда хотел иметь дворецкого, хотя не совсем понимаю, каковы его обязанности. Забавы ради пытаюсь представить, как он будет смотреться: грудь колесом, в сюртуке и обтягивающих полосатых штанах, поскрипывает половицами на своих тонких голубиных ногах. Вряд ли он умеет готовить; судя по уликам, оставленным на тарелке в буфетной, он питается полуфабрикатами. Да, над ним придется немало потрудиться. И подумать только, я боялся, что мне будет слишком одиноко!
Мое открытие заставило взглянуть другими глазами не только на дом, но и на непрошеных гостей. Их я тоже словно увидел впервые. Они предстали в ином свете, не уверен, что мне это нравится, и, конечно, увидеть такое я не ожидал. Они словно вскочили со своих мест в зрительном зале и влезли на сцену, прервав меня в середине страстного, хотя, пожалуй, перегруженного самокопанием монолога, и теперь, чтобы спасти спектакль, придется каким-то образом вписывать их в сюжет пьесы, несмотря на их равнодушие, тупость и полную бездарность. Актеру такое снится в кошмарных снах, однако я почему-то спокоен. Да, у отпрыска тех, кто сдавал квартиры внаем, поневоле ослаблен рефлекс защиты территории, но здесь не так все просто. Для меня загадка, почему я упорно пытаюсь обнаружить в Лили что-то от Касс? Странная девочка. Сегодня утром, когда я спустился в кухню, на столе перед моим стулом стояла банка из-под варенья с букетиком диких фиалок. На лепестках еще не высохла роса, а стебельки помялись там, где она их сжимала в руке. Как рано ей пришлось встать, чтобы нарвать цветы? Ведь это наверняка Лили, а не Квирк, при всем желании не могу представить, как он спозаранку на цыпочках выбирается в росистые поля нарвать букетик мне или кому-то еще. Откуда девчонке вроде Лили знать, где растут дикие фиалки? Однако я не должен забываться, нужно перестать делать обобщения, на которые я столь падок. Я имею дело не с «девчонкой вроде Лили», а с Лили из плоти и крови, созданием уникальным и непостижимым, несмотря на всю ее посредственность. Кто знает, какие желания горят в ее тощей груди?
Я изучаю ее с почти маниакальной страстью. Лили — одушевленная загадка, которую мне суждено разгадывать. Сейчас я наблюдаю, как она красит ногти. Она относится к этому занятию с недетским вниманием, маленькой кистью наносит и выравнивает тонкий слой лака, тщательно, словно средневековый миниатюрист. Часто, закончив, вытягивает перед собой растопыренные пальцы и, обнаружив какой-то изъян, неровность слоя, досадливо морщит нос, вытаскивает бутылку с растворителем, бесследно уничтожает только что нанесенный лак и начинает все сначала. С не меньшим вниманием она относится к ногтям на ногах. У нее изящные, удлиненные ступни лемура, почти как у Лидии, огрубевшие с внешней стороны. Мизинцы загибаются внутрь, под безымянные пальцы, словно ручки у чашек. Лили устраивается в гостиной на краю кресла с широкими подлокотниками, задирает ногу, кладет подбородок на колено, сальные пряди волос почти закрывают лицо; в комнате стоит запах мастерской художника, рисующего распылителями. Интересно, замечает она, что мой взгляд лениво блуждает по затененным, топким местечкам под задравшейся юбкой? Время от времени замечаю, как она смотрит на меня, полуприкрыв глаза, в которых сквозит нечто, но я все же не решаюсь назвать это возбуждением. Вспоминаю те самые фиалки и уже с некоторой неловкостью созерцаю молочные, с голубоватым отливом впадинки позади колен, на каждой две тонкие параллельные морщинки, копну темных волос, которые всегда выглядят немытыми, контуры лопаток, выступающие на ткани куцего летнего платья, словно недоросшие крылья. Как выяснилось, ей пятнадцать лет.