Только так она могла наказать отца, которого возненавидела со всей силой обиженного подростка, чьим планам нанесли сокрушительный удар.
Громко зевая, Люсинда выбралась из постели и распахнула шторы. Ее даже обрадовало, что день такой пасмурный, солнечная погода не подходила бы к данному случаю.
Большую часть утра она провела в своей комнате, валяясь на кровати и бесцельно перебирая вещи, не желая видеть никого из родителей. Ей нечего было им сказать – все уже было сказано.
Около двенадцати в дверь постучали, и вошла мама. У нее были красные опухшие глаза – Люсинда заподозрила, что она плакала.
– Отец хочет видеть тебя перед отъездом, Люсинда, он очень расстроен тем, что ты не разговариваешь с ним. Хоть попрощайся, по крайней мере. – Сирена всматривалась в лицо дочери, сожалея, что не смогла уговорить Николаса пойти на уступки.
Люсинда так и не смирилась с тем, что не будет ходить в лондонскую школу. Она очень любила свой дом.
Ей будет не хватать тех вкусностей, что готовит Джун, и ее уютной комнаты с удобной кроваткой, где ей хотелось спать каждую ночь.
Через шесть дней пришло первое письмо от Люсинды – пять небрежно исписанных листков о ее жизни в «Гастингсе». Адресовано оно было Сирене.
Спальни, писала она, просторные и светлые. Кровать немного жестковата, но она не сомневается, что со временем привыкнет. У нее появилась подруга по имени Гейнор, и еще она влюбилась в педагога по актерскому мастерству. У него длинные волосы, и он убирает их в «хвост». Еда омерзительна, но это к лучшему – она не потолстеет. Только теперь она понимает, что жизнь в Рэдфорде была тюрьмой.
Сирену обрадовала та легкость и веселость, которые пронизывали письмо. Она ответила дочери в тот же день, написав, как их мопс Перси удачно выступил в драке с овчаркой, которую повстречал в Гайд-парке. Упомянула и о том, что Николас уехал по делам, но вернется к приезду дочери на уик-энд, который положен ей через три недели. К своему удивлению, она исписала четыре страницы и в конце вывела «чао» – обычное прощание Люсинды.
Николас отказывался говорить о Люсинде, и Сирена понимала, что еще не подошло время возобновлять разговор все на ту же тему. В свое время он сам заговорит об этом.
Сама Сирена в отсутствие Николаса проводила ночи с Робином – молодым брокером, очень привлекательным, о чем сам он прекрасно знал.
До Робина у нее была интрижка с Дэвидом, творческой личностью из Шефердз-Буша. Она дала ему отставку, как только он стал предъявлять на нее особые права, требовал, чтобы она ушла от Николаса и перебралась в его грязную студию.
Сирена получала большое удовольствие, трахаясь с Дэвидом на неприбранной кровати, куря отличную марихуану и разбавляя растворимый кофе бренди, который пила из чашек с отбитыми ручками. Но вся эта экзотика – не чаще одного раза в неделю.
Мысль о том, чтобы вести такую жизнь постоянно, приводила ее в ужас, хотя она и была влюблена в художника.
Любовь? Сирена часто размышляла, что же это такое, особенно часто такие мысли посещали ее после неудачного секса. Неужели та похоть, которую испытывали к ней мужчины, и есть любовь? Они много говорили о своих чувствах, но она-то знала, что они просто хотят забраться к ней в постель.
А может, любовь – то, что нашла в своем новом браке Рейчел Сойер, – тихое семейное счастье с исключительно скучным поэтом, которому с большим трудом давалось стихосложение?
То, что было у ее родителей, тоже нельзя назвать любовью. Они провели жизнь, почти не разговаривая друг с другом, и это гнетущее молчание было страшнее самых яростных ссор.
Их отношения с Николасом тоже нельзя назвать любовью. Этот брак по расчету ничем не отличался от супружеств их друзей. Сирена исполняла роль матери, хозяйки и, по случаю, любовницы. Николас обеспечивал тот уровень жизни, к которому она привыкла и который не хотела менять.
И все же в глубине души, где она похоронила прошлое, Сирена знала, что любовь, настоящая любовь, коснулась ее лишь однажды. И этот краткий миг как старая черно-белая фотография, понемногу стирался в ее памяти, воспоминания о нем становились зыбкими и нечеткими.
Один день любви. Неужели это все, что она заслужила? – задавала Сирена себе вопрос.
И с тоской думала: неужели в ее жизни ничего подобного больше не будет?
– Я не верю своим ушам, Николас. Ты продал Редби-Холл, не посоветовавшись со мной?
Сирена, сидя за столом в купальном халате, уже собиралась приняться за яйцо, когда Николас сообщил ей это ошеломляющее известие.