— Кто старший? Может быть ты, падаль скотская? — почти вплотную приблизившись к пленным упырям, спрашиваю ближайшего ко мне персонажа. На русском. Не расчитывая на понимание, а просто от желания услышать голос врага и немного «подзавестись». А то стоят такие скромняги — просто материнскую жалость, всем своим видом вызывают. Животные!
— Чего молчим, уроды?
…А в ответ тишина. Ни один сучок даже глазенок от земли не кажет!
Не разумеете? Да и ладно! ОК. Сейчас на международном и без меня любознательные вопрошальщики найдутся. Пытливые умы — так сказать.
А мне на операцию надо. Рану зашивать. Я вообще, больной. Сейчас вон Мастифу процедуру поручу и удалюсь с чистой совестью.
Подскакивает со свежей инфой Тар, успевший по-быстрому пообщаться со своими здешними соплеменниками. Дергая щекой и бровью и энергично жестикулируя, начинает торопливо говорить. Проняло моего приятеля не по-детски — так, что еле успеваю понимать…
— Который? Вон тот? — перебиваю впечатленного парнягу на середине его очень эмоционального рассказа.
Бешено сверкнув глазами, союзник кивает.
Почти дружелюбно, задорно подмигиваю герою повествования.
…Освобожденные местные утверждают, что одним из главных у захватчиков — был именно этот, внешне неприметный и блеклый, сухонький старикан с лицом древней мумии. Сейчас, абсолютно ничем не выделяясь из группы пленников — дедок стоит среди своих нукеров и смотрит «в никуда», ничего не выражающими белесыми подвыцветшими глазками. Не моргая и не шелохнув всклокоченной бороденкой. Он похож на дневного филина. Разбуженного и тупого спросонья.
Вождь нугари уже спокойнее заканчивает свой рассказ.
…Этот старый сморчок лютовал и измывался над девушками похлеще иных, молодых-голодных. Изгалялся немыслимо. Видать не получалось у него по-нормальному — вот и возбуждался, как умел. Или злость за своё мужское бессилие на них срывал. Соски́ сигаретами прижигал, о лица окурки тушил — и это я еще самые лайтовые стариковские шалости озвучиваю, без совсем уж ублюдских подробностей…
— Ты кто, пёс? Чьих будешь? — еще шире улыбаюсь ему. «Влюбленным Чикатилой». Очень неторопливо достаю «вишню» и медленно, давая вдоволь налюбоваться хищным и голодным сверканием лезвия в отблесках костра — подношу к задергавшимся ресничкам. Получаю удовольствие от зрелища и без того острого от испуга — еще более сузившегося зрачка.
Старый выродок воняет кислым потом и что-то бормочет себе под нос… Похоже на «пароходы» на английском или «щипцы» на нашем. Или на «Швейцарию»…
— Чё ты мне тут шипишь, дедушка? Какие пароходы? Какая к свиньям «Швейцария»? Кто ты есть, говорю ублюдок, — это уже на английском.
«Бастард» вскидывается худым, в отблесках пламени кажущимся еще более морщинистым лицом, с куцыми усишками и бороденкой и зябко передернув тщедушными плечиками, снова что-то невнятно шепелявит.
Расслышав и распознав в этом шипении какой-то недоступный мне смысл — радостно взревев голодным львом, с холма увидевшим сломавшую ногу антилопу — чуть не снеся меня в сторону, как кеглю, подскакивает Серб.
— Горан, это албанцы, — моргая как ребенок на новогоднюю елку, вываливает он.
И тащит с сырой головы подшлемник, обнажая спутанные, сразу обильно запари́вшие волосы.
— Чего? — я просто зависаю от подобного неожиданного заявления. — Ты в своей каске не перегрелся часом, братушка? В головушке не кипит? Не булькает?
— Он говорит «шиптари» — так они сам-ьи сье-бя прозы-вай-ют.
— На каком?
— На сво-йем шипском йезы-ке, — от волнения Серб заговорил — путая ударения в словах и с акцентом, который обычно не слишком бросался в глаза… Вернее в уши. — Отдай йе-го ми-не, командир. Он все расскажет! Зуп даю!
— Ну ни… чего себе, заявочки! Я не про твоё пожелание. Отдам, конечно, — успокаиваю тревожно вспыхнувшего глазами балканца я, — Албанцы, говоришь! Вот дела! Всё чудесатей и чудесатей.
Волнение славянского братушки мне понятно.
Очень уж много крови между албанцами и его народом. Старой, давно засохшей — исторической, «архивно-музейной» и совсем свежей — еще не запекшейся, горячей.
В памяти двух народов — эта вражда на века! Замкнутый круг взаимной ненависти. А кто там по-большому счету прав, кто виноват — несущественно. Особенно теперь.