- Все равно ненавижу ее! - прошипел он, отворачиваясь от друга.
- А Айлин ее любит, - парировал Эван. - Она к тебе добра. Ни разу не ударила даже. - Он взъерошил светлые пшеничные волосы на затылке, длинные ресницы легли тенью на тронутые легким загаром щеки. - Интересно, кого она родит — мальчика или девочку?
Томас сел на соломе, будто кол проглотил. О таком он не думал, а ведь Эван прав! Если они спят в одной кровати, то неизбежно появится еще младенец, крикливый и бепомощный, как была Айлин. И все станут носится с ним, любить его и сюсюкать. С Айлин это не особо заботило Томаса, это была его сестра. Но тут другое дело. Он сидел, тяжело дыша, внутри, в груди что-то больно кололо, как от долгого бега.
- Пусть сдохнет, - прохрипел он, еле шевеля губами.
- Что? - переспросил Эван, не расслышав. Томас внимательно поглядел в безмятежное лицо молочного брата. Его он любит больше жизни, но нет, никогда счастливчику Эвану не понять его, Томаса, страхи. И он произнес уже более спокойным голосом:
- Младенцы часто умирают. Да и может, она никого не родит вообще.
7. Бекки.
Время врачует раны, какими бы глубокими они ни были и как бы ни кровоточили. Я все еще тосковала по Каину, но жизнь в Гроверстоуне, все, связанное с его миром, отстояло теперь неизмеримо далеко от меня и от простого существования в Рат-Крогане. Я догадывалась, что Каин писал Брюсу перед нашей свадьбой, и даже, к своему стыду, тайком рылась в его бумагах, ища то письмо. Но не нашла. Быть может, Брюс уничтожил его, а может, просто спрятал хорошо. Я могла бы попросить его, но одна мысль, что я снова раню его любовь ко мне, причиняла мне страдания. И в глубине души я знала, что Брюс скажет «Нет», быть может, единственное «нет», обращенное ко мне. Как бы то ни было, жизнь здесь шла своим чередом. Пора сбора урожая выдалась трудной, нам не хватало людей, ибо много сил и внимания требовали и конюшни. И поглощенная с утра до ночи работой в доме или снаружи, я не заметила тех перемен, что происходили в моем теле: утренние недомогания я объясняла усталостью и жарой, стоявшей в эти осенние дни, тяжесть в груди - неудобным рабочим платьем, натиравшим нежную кожу. И только однажды вечером, расшнуровывая платье, я увидела, как оно мне узко, едва сходится в груди и на талии. Я так и замерла с завязками в руках, обернулась к Брюсу.
- Что такое?
- Кажется, я жду дитя. - Удивительно, почему нет того восторга, какого я ожидала, головокружительной радости от сбывшейся моей мечты… Я с тревогой прислушивалась к себе. Брюс минуту смотрел на меня, на мою раздавшуюся талию и грудь, побледневшее усталое лицо, потом шагнул ко мне, обнял сзади и положил теплую ладонь мне на живот. И вот тогда оно пришло - тихое-тихое счастье, оно заполнило меня постепенно, как талая вода заполняет Долину по весне: дошло до самых кончиков пальцев, кольнуло их. Я на всю жизнь запомнила этот вечер, и то чувство умиротворения и бесконечной благодарности судьбе за то, что она дала мне то, чего я так страстно хотела многие годы. Наверное, именно тогда я смирилась и окончательно поняла, что Каина больше никогда не бует в моей жизни. В ней остался Брюс, дети и это дитя, что зреет в моем чреве. И я приняла это с благодарностью.
Беременность давалась мне легко, я наотрез отказалась чувствовать себя больной и лежать в кровати днями, как Ванора. Моя сестра была еще сущее дитя, не готовое ни к родам, ни к материнству. Я же взрослая сильная женщина, и я так хотела этого малыша, что чувствавала себя почти всесильной. Если б на то была воля Брюса, он бы заточил меня в спальне на все оставшиеся шесть месяцев, но я впервые с возвращения в Рат-Крогна воспротивилась. От его заботы и опеки мне хотелось выть, я все чаще посылала его в город за малейшей надобностью, пока наконец он не оставил меня в покое, убедившись, что я не больна и чувствую себя превосходно.
Наконец я ыла полно, безоговорочно счастлива. Когда до назначенного времени осталось месяц с небольшим, я села за шитье вместе с Нессой, которая несмотря на возраст, все еще была зоркой и деятельной. И все же к появлению моего ребенка на свет мы не успели всего. Роды начались почти на месяц раньше. Брюс отнес меня наверх, хотя я уверяла, что вполне могу дойти до спальни сама. Лежа среди взбитых подушек, я вдруг ощутила страх - то наши давние призраки стояли надо мной. Моя мать, леди Грэхем, умершая в родах, и сама Ванора, последовавшая за ней. Но я не могла сказать об этом Брюсу, его они терзали даже больше, чем меня, я видела это по его глазам. Эвана с Томасом отправили ночевать в деревню, Айлин уложила няня, и я осталась одна с Нессой в спальне, где все когда-то началось. Боль все нарастала и я, задыхаясь от нее, зло бормотала, что вовсе не хочу это дитя. Я промучалась всю ночь, но яростно воспротивилась лечебному питью, которое мне предложила Несса к утру.
- Ты вся измучилась, птичка моя, - Несса с тревогой взглядывала на меня. - Тебе бы поспать, набраться сил.
- Нет, - выдохнула я, извиваясь на широкой кровати. - Я уже хочу поскорее покончить с этим. Хочу увидеть своего сына!
Несса смеясь обтерла мой лоб теплой водой.
Младенец появился на свет, когда первая алая полоса виднелась уже на востоке. Спальня утопала в первом робком утреннем свете. Я чутко прислушивалась к тонкому требовательному плачу, слезы облегчения и радости катились по моим щекам. Я протянула слабые руки.
- Дай мне его, дай!
- Это девочка, Блисс, - странным голосом отозвалась Несса, бережно кутая орущего младенца. С удивлением я увидела, что она тоже плачет.
- третье поколение Даррохов принимаю на свет, птичка… Но твоя дочка, она особенная, наверное оттого, что тебя я любила больше всех них.
Моя дочь. Я была так ошеломлена новым сильнейшим чувством — нежнотью, от которой щемило сердце, буйной радостью, любовью к этому крохотному комочку, что не огорчлась даже тому, что она девочка, а я-то, самоуверенно заявляла, что рожу Брюсу сына! Но она была прекрасна — белокожая, с маленьким вздернутым ноикм и огненным пухом на головке. Глаза у нее был мутные, серо-голубые, она смотрела на меня, открывая и закрывая крохотный ротик.
- Позови Брюса, - шепнула я Нессе, баюкая дочь. Только теперь, когда меня накрыла волна всепоглощающей нежности к ней, я поняла, как скудно я одаривала любовью Эвана и Айлин, и Томаса, о боги, бедный мальчик! Но я не могла, не подозревала до этой минуты, какова она — любовь к ребенку, который твоя плоть и кровь, твоя мука и высшее счастье.
Брюс тихо вошел в комнату, склонился над нами обеими. Я подняла мокрое от слез лицо, оторвавшись на миг от созерцания ее лица, и это причинило мне муку.
- Я назову ее Робекка, - сказала я. Брюс согласно кивнул.
- Спасибо, Блисс. Ты дала мне все, о чем я не смел и мечтать. Дочь и ты — этого достаточно для счастья.
Я видела, что его волосы с проседью на висках всклокочены, щеки небриты и на нем вчерашняя мятая рубашка. И я поняла, как отчаянно он боялся потерять меня всю эту ночь. Я не могу оставить его, и Робекку, такую беспомощную и нуждающуюся во мне, как ни в одном другом человек. Я кивнула, сплела свои пальцы с его.
- Да, этого достаточно.