Милорд, я не знаю, какими словами открыть мне мою тайну, но сердце мое болит и не позволяет более молчать. Вы не помните и не знаете меня, Ваше Сиятельство, однако я, Доротея Хант, принимала у миледи Герцогини, пусть душа ее будет в раю, роды двойней. Мы знали, что бедняжке предстоит трудное дело, но она была хрупкой и … Простите меня, милорд, что именно я принесла Вам дурную весть, но Ваш первенец, мальчик, появился на свет с пуповиной вокруг шеи, он был синюшный и не дышал, сколько я не дула в его ротик. Он теперь в лучшем мире, как и его несчастная мать… Помнится, только это я и могла сказать, увидев, что он не дышит. Однако был еще и второй младенец, он тоже родился слабым, его пришлось тянуть за ножку уже из мертвого материнского лона. Но, хвала Всевышнему, он был жив! Мы приняли его, укутали в накрахмаленные простыни и детское одеяльце и Лизбет отнесла мальчика показать Вам. Мать его умерла и мне больше нечего было делать. И я подумала, что негоже оставлять мертвого малыша так, и завернула его во второе, приготовленное ему заранее, и села ждать. Даже сюда, в отдаленные покои родильницы, долетали гневные возгласы и проклятия, коими Вы осыпали нас всех. Но я не могла гневаться — ваша жена и первенец умерли, мне понятно было Ваше горе. Однако когда явился камердинер Вашей светлости и велел нам уходить вон, я робко спросила, что делать с мертвым младенцем. Но он только пожал плечами. Его Светлость требует, чтобы все эти негодные отродья покинули его дом, иначе он сам свернет шею неумелой повитухе! Я испугалась, милорд, свят крест, испугалась Вашего гнева. Все знали, что человек ВЫ суровый, и я малодушно схватила младенчика, как был, в герцогском одеялке, и вышла через черный ход с Лизбет. Я думала, его нужно похоронить, но боялась обратиться к Вам, а более было не к кому, без миледи герцогини. И я унесла бедняжку в свой дом, там я собиралась заказать мессу за упокой ангельской его души. Каково же было мое удивление, когда развернув дома пеленки, я увидела, что ребенок дышит и жив! Я хотела, милорд, хотела тут же пойти назад, к Вам! Но мой муж, упокой господь его душу, остановил меня, напугав тем, что младенчик слишком слаб и может не пережить эту ночь, и тогда я причиню всем еще больше страданий… Мы решили подождать до утра. Младенец был живехонек, я кое-как напоила его козьим молоком, он почти не плакал. В полдень я пешком отправилась в усадьбу, размышляя, как мне оправдаться! Но меня не пустили даже на порог. Я молила, плакала, кричала, Камердинер Ваш был непоколебим, и даже мои сбивчивые слова про умершего первенца не заставили его сменить решение. «Его светлость никого не принимает!» - ответил он и прогнал меня, пригрозив, что если я не уйду добром, спустит охотничьих собак. Я испугалась, милорд, постыдно испугалась и ушла. А на следующий день, если Вы помните, ворота Гроверстоуна закрылись для всех, был траур, и только я могла бы сказать, что сын Ваш жив! Но меня никто не слушал!