Она пошла вперед, не оборачиваясь, а он понес ведро на кухню. Под строгим взглядом няньки сестер Даррох он поставил его на огонь. Возвращаться в залу не хотелось. Элиас почти что ненавидел Брюса Грэхема и всех его гостей. Подхватив почти полный кувшин вина, он побрел в свою комнату, притворил двери и растянулся на жестком неудобном ложе. Блисс ап Даррох перевернула весь его мир, и сейчас Элиас удивлялся, как еще месяц назад ему нравилось разъезжать в свите лорда Грэхема, нравились взгляды хорошеньких служанок и дочки трактирщика за Перевалом. Все это разом потеряло значение. Осталось важным лишь ускользающее воспоминание о девушке у колодца, ее несмелых прикосновениях и слезах. Элиас долго лежал без сна, прислушиваясь к своим горячечным мыслям. Там, у колодца он хотел ее, но много больше было другое чувство. Если б он мог, увез бы ее отсюда, укрыл ото всего мира, чтобы девушка с рыжими волосами принадлежала только ему, а он – ей.
– Потерпи немно, птичка, – Несса ловко перевязала раненые ладони, то и дело бросая на воспитанницу настороженные взгляды. Раскрасневшаяся Блисс послушно сидела в ее каморке, блуждая рассеянным взглядом по стенам комнатки. Несса нахмурилась и покачала головой. Не к добру это! Даже когда Блисс рыдала у нее на груди после первой ночи с Брюсом Грэхемом, Несса так не беспокоилась за нее. Тогда по крайней мере ее девочка сохраняла ясность рассудка и благоразумие.
Блисс коснулась перебинтованной рукой губ и улыбнулась. Ей хотелось крепче обнять старую няню, рассказать ей о том, что безрадостный мир оказался чудесен и полон света, но она сдержалась. Элиас, Элиас… Одно его имя как молитва для губ, как песня для прыгающего в груди сердца. Несса тяжело вздохнула.
– Пойдем, птичка моя, ужин кончается…
От внезапного понимания ее слов Блисс вздрогнула, словно ее только что вырвали из сладостного сна или ударили. Ей хотелось расплакаться или закричать. Нет, нет, она не сможет больше! Она бросила на няню умоляющий взгляд, но та лишь вздохнула. Бедная девочка! Положение ее вряд ли изменится, но куда тяжелее ублажать хозяина Рат-Крогана, вздыхая по другому… Блисс побледнела. Кажется, теперь и она поняла, на что обрекла себя.
9. Долгая Ночь.
Сколько себя помнила Блисс, в Рат-Крогане всегда отмечали день, точнее ночь зимнего солнцестояния. Долгая Ночь, как его называли в Долине. К этому дню дома принято было украшать еловыми ветками и шишками, готовить сладкие пироги и густую мясную похлебку. В детстве Блисс всегда с нетерпением ждала этот праздник, когда ей с матерью разрешалось приходить в Рат-Кроган, как и всем жителям деревни. Тогда мама одевала ее в самое нарядное домотканное платье и туго заплетала непослушные медные волосы. Блисс во все глаза глядела на убранные комнаты, на украшенные еловыми венками камины и столы, где уже дымились пироги и запеченые яблоки на большом блюде. Блисс тогда разрешалось брать все, что она пожелает. А после ужина, когда она уже сонно клевала носом, высокий седой мужчина с громовым голосом легко сажал ее к себе на колени перед камином и спрашивал, как ей живется и чего хочется. Тогда Блисс не понимала, что Долгая Ночь была единственным временем, какое лорд Малькольм Даррох мог проводить с ней, избегая осуждения и пересудов. Да она едва ли тогда понимала, что этот суровый большой мужчина, от которого пахло табаком и лошадьми, и есть ее отец. То время безвозвратно прошло, оставшись в памяти смутным воспоминанием с ароматом яблок и терпкой смолы. Потом Малькольм Даррох умер, а она выросла.
Этот год принес столько тягостных перемен, что сама Блисс забыла о празднике, но к ее удивлению, Брюс Грэхем сам предложил все приготовить. За перевалом Длинную Ночь неотмечали, и он с любопытством слушал ее рассказ о празднике. Прошлым вечером Длинного Дью и Элиаса отрядили в лес за еловыми ветками, и теперь вся комната была напоена резким можжевеловым ароматом. Блисс рассеянно оглядела залу. Все как прежде, и даже венок над камином, и шишки в большой корзине…
Она смахнула набежавшие слезы. Комната казалась такой уютной, такой праздничной, словно и не было этого тяжелого года. Она перехватила взгляд Ваноры, глаза девочки тут же наполнились слезами, и Блисс порывисто обняла ее. Ванора тяжелее всех пережила утрату отца, чьей любимицей она была. Иногда Блисс чувствовала, как ее душит горькая обида, но она не позволяла ей взять верх, ведь Ванора – все, что у нее осталось от семьи Даррох, единственная наследница клана, плоть от плоти Рат-Крогана, который Блисс любила больше жизни. Они с Ванорой – единственное, что осталось теперь. Услышав шаги, Блисс отпрянула от сестры, обе они повернулись. Брюс Грэзем, вошедший в залу, смотрел на них со странным выражением. То ли удивление, то ли … было в его глазах. Он кивнул Ваноре и та, по обыкновению, поспешила оставить комнату. Блисс упрямо смотрела на еловый венок на камине.