А после в деревне начались подозрения. Все знали, что я не в тягости, а младенец плакал не переставая. О нас судачили все подряд, косые взгляды заставляли меня сидеть дома, я боялась теперь, что Вы засудите меня, этот страх стал моим наваждением! И наконец муж решил, что мы уедем отсюда, далеко, к морю, откуда он родом. Малыша мы взяли с собой, я не могла оставить его, я была виновата перед ним за то, что лишила причитающегося по праву. О, Всемогущий Боже! Если бы только он знал, покачиваясь в своей колыбели на палубе «Амалфеи», что он — наследный герцог Гровер и власть и влияние его семьи огромны! Но для всех это был наш сын, и я молчала. Только оказавшись в безопасности, далеко от Вашего гнева, я решилась написать Вам! Простите меня, милорд, если можете, я приму любую Вашу кару, ибо лишила Вас сына, хоть и невольно. Мальчику уже год, он бойкий и умный, мы назвали его Кейт, на Ваш манер это звучит как «Кит»…
Ваша нижайшая слуга, Доротея Хант»
Он не заметил, как часы пробили семь, продолжал смотреть на письмо, до конца не осознавая еще прочитанное. «Его зовут Кейт...» Он осторожно отложил письмо, взял второй конверт и вскрыл его.
«… Милорд, Кейту исполнилось два года, он празднует свой День Рождения в тот же день, что и Ваш сын… Вш второй сын… Он говорит, одинаково хорошо на нашем приморском наречии и своем родном языке. Простите меня, милорд, но Кейт зовет меня матерью, а моего мужа — отцом...»
Он достал всю стопку, вскрывал дрожащими, непослушными руками один конверт за другим, как никогда проклиная свои бесполезные пальцы, ибо едва не выронил одно из писем.
«Герцогу Гроверу Гроверстоун,
сентябрь 82г.
Я не получила от Вас ответа, но совесть мучает меня, милорд, еще как мучает! Мой долг рассказать Вам о Ките! Он — самый чудесный мальчуган из всех, кого я знаю, и я люблю его всем сердцем! Мне невыносима мысль, что мы разлучимся, он — сын, которого у меня не могло быть, но милостью божией он появилмся у нас и мы приняли его, как родного. Кит полюбил нашу деревушку, жизнь здесь простая, но привольная. Вы бы не узнали его, милорд, он высокий, темноволосый, с непослушными вихрами, носится босой с ватагой других рыбацких ребятишек. Иногда, как посмотрит на меня, у меня заходится сердце — так он непохож на нас с мужем, ибо он — герцог, это у него в крови...»
От напряжения у него заныла спина и плечи, в голове молоточками стучала глухая боль. Каин отложил последнее письмо, тяжело перевел дыхание, облизал пересохшие губы.
«Я понимаю, Ваше Сиятельство, что письма эти без ответа, и пишу их скорее для успокоение собственной своей совести, ведь по закону я украла у Вас ребенка, а у моего мальчика — его настоящую жизнь. И я вечно буду виновата перед вами обоими, милорд. Когда Лизбет или мои кузины пишут мне из ваших краев, я боюсь спрашивать о Гроверстоуне, воспоминания о нем подобны мрачной тени, что падает на мою сегодняшнюю жизнь и будет падать до самой моей смерти. Я лишь надеюсь, что второй ребенок жива и здоров, и приносит Вам радость. Я же знаю, что никогда не сброшу бремя моей вины, мне нести его вечно. Я великая грешница, милорд, да поможет нам всем бог!»
День за окнами кабинета угас, часы пробили девять, но Каин не ощущал ни голода, ни жажды, им владело странное, лихорадочное состояние. Он схватил ломик и ринулся в склеп.
Вот и надгробие его отца, но он даже не посмотрел туда, опустился на колени перед маленьким мраморным ангелом, обвел здоровой рукой знакомые неровности креста, выбитого на камне. «Авель-Чарльз Гровер, рожден в пятый день от равноденствия.
Пусть ничто не тревожит тебя, где бы ты ни был».