- Мне ничего другого не остается, Несса, как терпеть. Иначе я потеряю Бекки. Он ни за что не отдаст ее мне!
- Ты не можешь уехать, птичка. Ни один Даррох никогда не бежал из своего дома, - вдруг сказала Несса. Блисс передернула плечами.
Но несса была права - ей придется остаться здесь, с ним. И если остаток жизни они проведут так, она снесет и это. Кроме бекки и остальных детей, ей ничего и не нужно.
В один из ясных весенних дней, когда погода стояла такая хорошая, что ни мальчишек, ни Айлин с Бекки было не загнать домой, Блисс с целым корытом постиранного белья, ушла за конюшни, где еще прошлой весной Виллем и кузнец натянули ей веревки для сушки. Но увидев Эвана и Томаса, она остановилась, выпрямила гудящую спину. Они о чем-то говорили, и Блисс невольно прислушалась. Мальчики теперь дичились ее, у них были свои тайны и она совсем не знала, что сейчас составляет их жизнь.
- Не видишь, что происходит? Они как кошка с собакой… Вот-вот разбегутся! - голос Томаса взвился вверх почти фальцетом. Эван лениво пожал плечами, ковыряя носком сапога мерзлую землю.
- люди ссорятся, Том. Что ты носишься с этим… И потом, тетушка могла и вовсе не возвращаться сюда, - он щурился от солнца, подняв светловолосую голову. Томас угрюмо ссутулил худые жилистые плечи.
- Нет! Она не имеет права бросать нас, она нам мать!
- Вообще-то, - спокойно, почти равнодушно заметил Эван, - она мать только Бекки. И я бы не винил ее, если б тетя предпочла конюшням герцогскую усадьбу, - он ухмыльнулся, и в следующую минуту кулак Томаса врезался в его подбородок. Эван едва не упал, мальчишки сцепились, и Блисс замерла, не знаю, что предпринять. Но тут Эван отпихнул Томаса, поднялся с земли, вытирая рукавом кровь из разбитой губы, сплюнул ее на землю.
- Иди ты к демонам, Том, - прохрипел он и зашагал к дому. Томас так и остался сидеть на мерзлой земле и такой у него был несчастный и потерянный вид, что что-то внутри нее встрепенулось ему навстречу. Бросив корыто, Блисс шагнула к Томасу, опустилась на землю рядом.
- Томас… Том… - он все отворачивал перекошенное рыданием лицо от нее, и Блисс ласково, но настойчиво повернула его к себе. - Посмотри на меня, Томас Грэхем! - велела она, и Том подчинился. Его темные беспокойные глаза впились в ее лицо. Нет, никогда Блисс Дарох не узнает, как он боготворит ее, как мать, которая щедро одарила его любовью, хоть он и не заслуживал ее, как женщину — сильную духом, красивую и щедрую, он бы хотел найти себе жену, хоть немного похожую на Блисс, никакую другую он не полюбит! И как невыносимо стыдно, что она видит его слезы, а ведь он уже взрослый, почти мужчина! Но в ее спокойных зеленых, как весенее поле глазах тепло, понимание, нежность, прощение. И его подхватила благодарная волна любви и прощения, он уткнулся ей в колени, и только плечи его дергались в рыданиях.
- Я никогда не оставлю вас, - ласково повторяла она, гладя его по жестким черным волосам. - Ни тебя, ни Эвана с Айлин. Бог мой, Том, вы — мое сердце, - она и сама заплакала, и они долго сидели так, пока ноги у Блисс не онемели от неудобной позы и холода. Рыдания стихли, и некоторое время Томас просто наслаждался ее лаской и молчаливым пособничеством его слабости.
- Нет, Том, я никуда не уеду. Ты ведь этого хочешь?
- Да, - он поднял на нее глаза, в них собачья преданность, но и что-то темное, чужое, не присущее ни Дарохам, ни грэхемам. - Но ты зря вернулась…
У Блисс перехватило дыхание и ее рука, все еще гладящая его волосы, застыла в воздухе.
- Почему?
Томас смотрел на нее с отчаянием.
- Он никогда тебя не простит, - наконец прошептал он.
Весна пришла в долину дружная и теплая, но хоть у нас теперь и было зерно с запасом, и провизия почти до холодов, я не могла радоваться свежевспаханным полям, как в прошлом году. Тогда рядом был Брюс, смеялся вместе со мной, обнимал меня, утешал, любил… Теперь мы были по отдельности. Я была занята на женской половине и с девочками, он — вечно в разъездах, то в дальних деревнях и на выгонах, то в городе. О его загулах я больше ничего не хотела слышать, как бы не перешептывались наши служанки. Стоило мне войти в кухню, они смиренно опускали глаза и возвращались к работе. Но я не могла злиться на них. Да видят боги, я даже на Брюса больше не злилась. Я устала от его осуждения, устала считать дни после нашей ссоры, ибо они складывались в недели, а недели - в месяцы. И постепенно память стерла четкость того проклятого дня, моей поездки в Гроверстоун. Я уже не могла припомнить во всех подробностях лица Кита или наш с Брюсом разговор по приезду. Как именно он сказал то-то или другое… все это потеряло смысл. Мне было плохо без него, без его поддержи, без его ласки. Я тосковала по нему мучительно и безответно, мое тело молило о его любви, о том, чтобы хоть ненадолго он приласкал меня, и от неутоленности этого желания я подолгу ворочалась без сна в нашей опустевшей спальне и гнала от себя прочь воспоминания. Мне стало все равно, за что именно он так наказывает меня, я готова была просить прощения, но знала, что он не смягчится, и потому продолжала молчать. Для всех домашних наша жизнь вошла в колею и приобрела какое-то подобие семейного благополучия. Брюс был неизменно ласков к детям и к Нессе, ко мне обращался вежливо и сухо, но все наверное уже привыкли. Да и о чем нам теперь говорить, кроме как о севе или покупках в городе, или о болезнях детей и новостях от наших соседей. Я чувствовала, что вокруг меня сжимается кокон молчания, я погружаюсь в домашние дела как в спасение от той боли, которую он причинил мне и продолжает причинять. Я видела, как он изменился. Из человека, живущего размеренной покойной жизнью он стал мятущимся, вечно угрюмым и суровым отшельником. И в этом каким-то непостижимым образом тоже была моя вина! А я так устала быть виноватой!
Однажды мы случайно столкнулись на Тракте. Он возвращался из города, по обыкновению, никого не предупреждая, а я шла за Айлин и Бекки, которые весь день провели в деревне у семьи Виллема. Заметив меня первым, он остановил лошадь, но сворачивать с Тракта было некуда, и ему пришлось ехать мне навстречу.
- Блисс, - он первым кивнул мне с высоты лошадиного крупа. Я смотрела снизу вверх на него, щурясь от солнца, прикрыв глаза ладонью. И внезапно сейчас увидела, как он растерян этой нежданной встречей, и робкая надежда, что он смягчится, заставила меня ухватиться за стремя.
- Брюс… Давай поговорим, так больше не может продолжаться!
На миг, краткий миг, я поверила, что наше примирение и даже счастье еще возможно. Он смотрел на меня с нежностью и тоской.
- Если я виновата перед тобой, пусть так… но не мучай нас больше!
Его лицо исказила болезненная гримаса, он выпрямился в седле, трогая поводья.
- Отойди, - тихо велел он, и я, ошарашенная этой мгновенной переменой, послушно выпустила стремя из рук.
- Брюс! - Он развернул коня назад, к городу, как будто не замечая меня. Ее немного, и я попаду под копыта, я все же попятилась, едва не споткнувшись о кочку. - Брюс!!!
он стегнул жеребца хлыстом, раз-другой. Позабыв про деревню, я рухнула на колени посреди цветущего летнего вечера, затуманеными глазами глядя, как он скрывается за извилистым поворотом на Ротерем…
Миновало лето и осень. Урожай был хороший, и я с холодным удовлетворением поняла, что никто в округе из наших крестьян не будет голодать, мы отдали с дюжину мешков Фергюссонам и Хоггам. Под будущий урожай, - заявляли они и я только кивала, прекрасно зная неуступчивый горлый нрав соседей. Мы все одной крови — молчаливые, но не слабые, готовые вынести многое, бороться до конца, даже когда поражение очевидно. Все они голодали вместе с нами а больше нас, из гордости не желали брать еду и зерно, и если бы не женщины их кланов - мудрые, хоть и не менее гордые, все бы они умерли с голоду еще до лета. Но теперь, - я расправив плечи глядела на жатву. - Теперь никто не будет голодать!
Зима наступила рано, загнав всех по домам, и Брюс теперь уединялся в библиотеке. О, сколько долгих бессонных ночей я готова была пойти к нему сама, и если бы не уверенность, что он прогонит меня, пошла бы… Иногда же, в исступлении, измученная его неприязнью, я с тоской думала о Ките, о том, чего так и не совершила. Раз он обвиняет меня в измене и все равно наказывает за нее, почему же я не уступила ему тогда! Он ыл со мной нежен, он был мне другом… Я понимала, как бесплодны ми терзания, но ничего не могла с собой поделать, снова и снова возвращаясь в мыслях к тем месяцам в Гроверстоуне и еще раньше — к счастливым дням здесь, дома…
а жизнь между тем менялась, обтекала нас, как бурная вода камни. В середине зимы тихо, во сне умерла Несса. Мы похоронили ее возле Ваноры, и Эсме, на склоне холма. Брюс молчал, но я знала, как дорога она ему была. Когда мы шли к дому, я поняла, что сегодня окончательно осиротела.
Теперь уже я сама надзирала за Айлин и Бекки, как некогда это дела Несса. Мне отчаянно ее не хватало, словно я вдруг снова стала маленькой неопытной девчонкой и на мои плечи лег непосильный груз ответственности за Ванору, за Рат-Кроган и всех нас. Я устала, смертельно устала и мне хотелось, чтобы Брюс разделил со мной мое горе, но он горевал один и больше не допускал меня в свою жизнь…