– Хорошо, Блисс, – тихо произнес наконец Элиас. – Я сделаю, как ты хочешь, уеду из Рат-Крогана сейчас же. – Он язвительно поклонился ей. – Я не мыслю жизни без тебя, но уеду.
Окаменев, Блисс смотрела, как он выпрямился, как суровая складка пролегла в уголках его губ, совсем как у Брюса Грэхема, – некстати подумалось ей, и от это мысли Блисс всхлипнула. Мысль, что он исчезнет из ее жизни, была подобна кровоточащей ране. Блисс с рыданием ринулась к нему, цепляясь за его рубашку похолодевшими пальцами.
– Нет! Не уезжай, молю тебя, не уезжай… Я не вынесу этого… Не уезжай…
Он накрыл ее губы своими, и Блисс обмякла в его руках. Она перестала плакать, жадно, нетерпеливо отзываясь на его ласку. Слишком долго и отчаянно она мечтала о любви, слишком сильно он желал заполучить эту женщину, чтобы теперь хотя бы один из них способен был прислушаться к голосу разума.
В полной тишине, ибо слова тут излишни, он подхватил ее на руки, прижал к себе драгоценную ношу.
– В конце коридора, – задыхаясь шепнула Блисс. Он занес ее в комнату, и опустив на узкое ложе, плотно затворил двери и запер их.
Дрожа от холода в нетопленой тесной комнате, они принялись раздевать друг друга. Блисс дрожала, как осиновый лист, пока он ласково касался ее обнаженных плеч, груди, живота, бедер.
Далеко-далеко, в прежней жизни, остались муки сегодняшнего утра, и Рат-Кроган, и она сама. Сейчас Блисс не знала себя, не принадлежала себе. Ее несло девятым валом, накрывая с головой, как бурные воды реки, и Блисс с радостью отдалась ее течению. Она вскрикнула, теснее прильнула к мужчине, а он успокаивающе, легонько гладил ее разгоряченное тело, шепча что-то ласковое в ее сомкнутые губы.
Когда все кончилось, Элиас укрыл ее одеялом, счастливо улыбаясь, и Блисс вдруг подумалось, что он совсем мальчишка, много младше ее самой, ибо над ним не довлела дядина тень, как над нею. Она прерывисто вздохнула, нашарив на полу свою юбку.
– Нам нужно поскорее одеться, пока нас не хватились.
– Блисс…
И такое у него было лицо, что у нее захолонуло сердце, она отчаянно прижала тонкие пальцы к его губам.
– Не говори ничего, я прошу тебя. Я пойду, Элиас, а ты пока останься здесь. Нельзя, чтобы нас видели вместе.
11. Блисс.
Половина зимы пролетела так скоро, что Блисс едва ли заметила, как один месяц сменился другим. Дни стали длиннее, и далеко за Шуттеркроном уже поднимались свежие ветры, которые скоро принесут в долину сырость и дожди. Все эти перемены, которые Блисс прежде ждала и отмечала, теперь проходили без ее участия и внимания. Она словно жила в заколдованном мире, упиваясь горечью своей нежданной любви. Блисс только и могла думать об Элиасе, она тосковала, как только они разнимали объятия, и принималась лихорадочно ждать новой краткой встречи, кончавшейся всегда слишком скоро. Молола ли она пшеницу в маленькой ручной мельнице или перестилала постели, ходила ли к колодцу за водой, все эти места были отмечены их любовью. Здесь он впервые поцеловал ее, в конюшне они любили друг друга, дрожа от обжигающего холода и страха быть застигнутыми.
Лежа ночью в постели Брюса, Блисс мрачно думала, как изменился бы он в лице, если бы знал, что она вчера еще отдавалась Элиасу и делала это охотно и добровольно! Что близость с ним ей помогают перенести только мысли о возлюбленном! В этих думах Блисс находила горькое удовлетворение, словно так мстила своему обидчику. В иной день она с грустью думала, как сложилась бы ее судьба, если бы Брюс Грэхем не обесчестил ее, возможно, Элиас пришел бы к нему с честным предложением. О, она бы уехала с ним, оставила без сожалений любимый Рат-Кроган и пошла, куда угодно! Но все, что им оставалось теперь — краткие встречи и взгляды во время трапез. Про себя Блисс истово молилась, чтобы Брюс ничего не узнал, иначе он прогонит Элиаса прочь и она никогда больше его не увидит! А, возможно, он выгонит и ее, и это было бы хорошим исходом… Если бы только Брюс Грэхем отпустил ее!..
Блисс не отдавала себе отчета, что перемены в ее сердце наложили отпечаток и на ее облик. Черты ее лица заострились, она побледнела, скулы стали очерчены резче, но под темными ресницами ее большие зеленые глаза сияли неудержимым мягким светом, которые безошибочно выдавал влюбленную и любимую женщину. И тщетно она полагала, что никто в Рат-Крогане не видит того, что уже очевидно.