2. Айлин.
Айлин-Элинор Грэхем появилась на свет глубокой ночью. Как и полагается, она возвестила о своем рождении громким криком. Брюс влетел в комнату, перескакивая через две ступени. Несса с подоткнутым за передник платьем деловито пеленала младенца.
Увидев это, он с облегчением понял, что все действительно кончилось. Роды начались еще днем, но Эсме смеясь уверяла его, что беспокоиться не о чем и Томаса она родила за считанные часы. Однако время шло, и боль лишь усиливалась. Эсме не могла больше сидеть в кресле, и Брюс отнес ее в спальню, где Несса с помощницами уже приготовили чистые полотенца и бечевку, на кухне грелась вода.
Эсме стонала и извивалась на той самой кровати, где он любил ее, и теперь Брюс отчаянно сожалел о своей несдержанности, его терзал безотчетный страх, что Эсме умрет, как и Ванора. Тщетно Несса выпроваживала его прочь. Он сел подле кровати, не зная, чем облегчить ее муки. Эсме кусала губы, чтобы сдержать стоны боли и не пугать его еще больше. С ее лица сошла краска, страдание исказило его.
- Обещайте мне, милорд, - Эсме вцепилась в его руку, пережидая новый приступ схваток, - обещайте… что это дитя Вы будете любить больше, чем меня…
Ее блестящие, расширенные болью глаза, смотрели на него пристально и испытующе, и он отвернулся. Эсме знала, всегда знала, что его сердце не принадлежит ей, как ее собственное принадлежит ему. Он любил одну-единственную женщину, пусть она недостижима и они никогда больше не увидятся, в нем царила Блисс, всегда Блисс!
- Посмотри на меня, милорд, - голос Эсме все тот же, в нем бесконечная нежность и любовь, и он отважился поднять голову.
- Обещай мне!
- Даю тебе слово, Эсме, - твердо сказал он. Она выпустила его руку, корчась от боли.
- А теперь тебе лучше уйти, - прошелестела она, слабо улыбнувшись, но улыбку эту тотчас же согнала с ее лица мука.
Брюс не знал, куда себя деть и несколько часов слонялся по каминной зале, меряя ее широкими шагами и стараясь не думать, что Эсме умрет. Эван и Томас спокойно спали наверху, в своих кроватках, и он побоялся разбудить их. Над ними не стояли его призраки, не омрачали крепкий детский сон.
Он спустился назад, в каминную залу и сел за пустой стол. Камин не разжигали, так как ночь была теплая, и он сидел в кромешной темноте, чутко прислушиваясь к звукам наверху.
Когда несколько часов спустя его позвала Несса, ему казалось, прошла целая вечность. Руки у него дрожали и он до боли сжал их, так, что тяжелая печатка впилась в кожу. Лицо у няни было усталое, но довольное, и только тогда Брюс понял, что все кончилось благополучно.
Эсме, усталая, но горда собой, со слабой улыбкой протянула ему руку. Он опустился на колени рядом с кроватью, поцеловал ее ладонь.
- Она прекрасна, милорд, - Несса поднесла кулек, и Брюс впервые увидел дочь. Она была не синюшной или красной и сморщенной, как сотни младенцев, ее розоватая, чуть смуглая кожа, была гладкой и теплой, темные сомкнутые ресницы отбрасывали на маленькие щеки полукружья тени.
- Девочка, - выдохнула Эсме, принимая ребенка у Брюса. - У вас дочь, милорд!
Если рождение Эвана Брюс помнил смутно, оно было омрачено страхом и болью, то происходящее теперь казалось ему чудом, откровением. Эсме не умерла и младенец был здоровехонек, как смеясь уверила его Несса. И склонившись над колыбелькой, куда бережно уложили туго спеленутую Айлин, он ощутил покой и умиротворение. Его дом был теперь действительно домом, наполненным детским смехом и топотом маленьких ног, подле него была Эсме, с ее щедростью и теплотой, все понимающая и прощающая его ошибки, мягкая и покорная. Он начертил на лбу малютки руны мира и изобилия. Она лежала в своем коконе, слабо шевеля стиснутыми кулачками, и даже не проснулась от его осторожных движений.