Я опустилась на колени, все еще прижимая к себе свежесрезанные поздние цветы. Ладонью я смахнула пыль с надгробия. Вопреки моим ожиданиям, тут не было даты смерти, только рождения. Минуту или больше я смотрела на строки, высеченные в камне — единственное, что осталось.
«Авель-Чарльз Гровер, рожден в пятый день от равноденствия.
Пусть ничто не тревожит тебя, где бы ты ни был». Я положила цветы на крышку, и вдруг меня пробрала дрожь. Внезапно я поняла, что не смогу вот так же положить цветы на могилу Ваноры… Или матери… или лорда Дарроха. Что ж, тогда я почту хотя бы память того, кто был плотью и кровью моего мужа. Не знаю, сколько я простояла так на коленках, на холодном полу усыпальницы. Я будто впала в транс — здесь проходила вереница людей, живших в Гроверстоуне, управлявших им еще с тех пор, как он был независимой землей. Это были живые люди, они смеялись, любили, ненавидели… и от всего остался только тлен.
- Знаешь, после посещения семейного склепа ощущаешь себя очень живым… - от неожиданности я подскочила и обернулась так резко, что ветер взметнул мои волосы. У стены, прислонившись к ней и заложив руки за спину стоял Каин. Его легкая рубашка и бриджи выглядели неуместно светлым пятном здесь, но я была так рада ему, словно он нарушил какое-то заклятье этого места.
Каин посмотрел на цветы на надгробии его брата.
- Спасибо, Блисс.
Я смущенно поднялась, вцепившись в его протянутую руку, не зная, как объяснить ему этот порыв прийти в усыпальницу, свою тоску и скорбь по Ваноре. Каин же невидящим взглядом смотрел на улыбающегося ангела на надгробии, и во взгляде его была горечь и застарелая боль, не по брату, по всему, что могло бы быть, если бы Авель не умер. Я переплела свои пальцы с его, легонько сжала его ладонь.
- Я редко прихожу сюда — наконец сказал Каин, сжимая мою ладонь. - Наверное был здесь раза три за всю свою жизнь, и то до смерти отца. Но мы с Авелем хорошо понимаем друг друга: я украл у него Гроверстоун, а он меня — свободу.
По его лицу не понять, серьезно он говорит или шутит, и у меня по спине побежали мурашки. Я хорошо знаю, как крепки и неумолимы кровные узы, от них никуда не уйти, как бы отчаянно не стремишься к этому. Я обернулась к мужу, но минута его слабости и уязвимости уже миновала, он с обычной своей саркастической усмешкой посмотрел в мое побледневшее лицо.
- Пойдем, Блисс. Оставим мертвым сожаления и безмолвие. На свете есть уйма приятных вещей, которым мы пока можем придаваться, - в полутьме склепа он белозубо улыбнулся. - И грехов тоже, миледи Гровер.
Но я не могла смеяться, слишком живо я представляла все то, о чем проповедовал отец Абнар — раскаяние после смерти и искупление грехов, я думала о Ваноре и о себе. Каин прав — мы с ней тоже связаны общим грехом, но она умерла, а я жива. Каин обнял меня за плечи, подтолкнул к выходу.
- Это всего лишь смерть, Блисс, отвратительная и неумолимая. В ней нет ничего возвышенного, как учит библия. Просто мы боимся оказаться с этой неприглядной правдой лицом к лицу и отгораживаемся от нее всем этим! - он кивнул на украшенные надгробия.
- Не говори так! - почему-то меня пробрала дрожь, незрячая статуя ангелочка следила за нами белесыми пустыми глазницами. Каин пожал плечами.
- Почему? Я не верю в вечную жизнь, но это облегчает мне жизнь земную, - он снова улыбнулся. - Ты вся дрожишь. Пойдем наверх, пока ты не простудилась.
Мы вышли наружу, солнце снова припекало и я наконец согрелась и странное напряжение внутри отпустило. Я посмотрела на цветущий сад, на белый остров дома посреди летней зелени. Каин прав, есть эта жизнь, а призраки развеялись вместе с туманом. И наконец-то отпустили меня.
9. Предупреждение.
С самого утра в доме было тихо и пусто. Так всегда, когда Каина нет здесь, ибо он — душа и сердце Гроверстоуна. Он уехал по делам в город, коротко поцеловав меня полусонную рано утром. И теперь я изнывала от тоски и не находила себе места. Жизнь в Гроверстоуне похожа на сказку, но деятельное существование в Рат-Крогане приучило меня к постоянному труду, мои мысли всегда были заняты, теперь же я оказалась предоставлена сама себе и не умела распорядиться этим. Мы с Мэрин позавтракали в притихшей столовой и до обеда я лениво читала книгу, не вникая в прочитанное. Сердце сжимало тисками какое-то смутное предчувствие и тревога, но я не могла рассказать о них даже Мэрин — слишком неопределенны были мои страхи.