— Хоть что-нибудь должно было остаться. Если твои навыки могут быть полезны, я бы могла попытаться… — Не верю, что собираюсь совершить такую глупость, но это факт.
Шиира шипит — и факелы на стенах вспыхивают синим, длинными языками поднимаются до самого потолка, разбрасывая снопы искр.
В ответ незваный гость рисует образы огромных залов, галерей, каменных арок и величественных витражей. Белый мрамор и серебро, ледяные статуи в искристом сиянии полнолуния. Шпили без знамен, заснеженные равнины, по которым бредет одинокий белоснежный саблезуб.
Кому бы ни служил прежде этот бедолага, его предыдущий дом был далеко на севере, в той части материка, которая теперь существует за непроходимой цепочкой гор и спрятана в завесе острой, как бритва, вьюги.
— Твое имя? — спрашиваю я, снова игнорируя вспышки гнева Шииры.
«Его я тоже не помню».
— Тогда буду звать тебя… Снайг[1].
Носком стираю фрагмент контура, и синева постепенно гаснет. В голове одновременно раздаются вздох облегчения и целая цепочка угроз. Знаю, что Шиира мне этого не спустит, но, в конце концов, я здесь главная.
— Шиира, ты займешься декором и внешним двором, Снайг — на тебе строительство. Завтра приезжает Райль, она привезет все необходимое вам в помощь. Предупреждаю, — грожу пальцем пустоте перед собой, — никаких ссор, драк и попыток насолить друг другу. Вы оба от меня зависите, и в моей власти превратить вашу жизнь в кошмар. Поэтому предлагаю засунуть амбиции в одно место и потрудиться на общее благо. Как и положено вести себя послушным Мастерам.
В голове возникают образы двух призрачных фигур, которые после короткой пикировки взглядами расходятся в разные стороны. Увы, уже сейчас я знаю, что это временное перемирие, и, вероятно, еще до обеда раз десять пожалею о том, что не проявила твердость характера, но переигрывать уже поздно. Тем более, у меня и без них куча дел.
Шиира посылает образ грязного сопливого мальчишки-беспризорника, который важно топает по центральной аллее, и я довольно потираю ладони. Надеюсь, у него для меня хорошие новости.
Пока я неторопливо спускаюсь по лестнице, Грим идет первым и успевает завести мальчишку в дом. Паренек, высоко задрав голову, смотрит по сторонам. Ручаюсь, в той подворотне, где он вырос, об этом месте ходят всякие небылицы. Именно поэтому он пятится в ответ на любую попытку Грима подтолкнуть его в сторону кухни. Мой верный страж не знает страха ни перед бандитами, ни перед смертельной опасностью, но рядом с детьми становится совершенно беспомощным, и паника на его лице превращается в острова красных пятен. Прячу смешок в кулак и жестом показываю, что уж с этим-то гостем я точно справлюсь сама.
Мальчишка шмыгает носом и утирается рукавом грязного, явно не по размеру кафтана.
— Ты принес мне новости? — спрашиваю строго, но спокойно.
Он кивает и без зазрения совести протягивает ладонь в молчаливой просьбе сперва заплатить. Я делаю вид, что раздумываю, а потом качаю головой.
— Видишь ли, маленький атир[2], я никогда не плачу за воздух, но всегда держу свое слово. И заплачу, как обещала, целый золотой за любую полезную информацию.
Он смотрит недоверчивым взглядом звереныша, которому подобные вещи говорили не раз.
Я мысленно — хоть и не люблю этого делать — приказываю Снайгу подбросить с кухни аромат готовящегося обеда, и почти сразу все пространство вокруг нас наполняется запахами, от которых даже у меня текут слюнки. Паренек сглатывает слюну и пытается сделать вид, что громкое урчание в животе — не его вовсе, а просто фантомный звук.
— Моя кухарка готовит жаркое, не хочешь снять пробу? — предлагаю я, не особо усердствуя, чтобы не напугать маленького гостя еще больше.
Но в этот раз паренька не нужно просить дважды: он уже готов бежать хоть на край света.
Пока мы сидим в кухне, я невольно вспоминаю себя и Райль. Мы вот так же жадно глотали еду, хватали обжигающе горячие картофелины и мясо прямо руками и едва ли слышали строгое неодобрительное фырканье кухарки. Я никогда не верила, что однажды познавший чувство голода, больше никогда не сможет его забыть, но это сущая правда. Даже сейчас я просыпаюсь посреди ночи, вспоминая все ужасы тех дней, когда мы питались гнилыми яблоками и кореньями, а черствый, выброшенный булочником сухарь, об который можно было сломать зубы, считали за милость Триединых.
— Есть два места, где играют благородные таалисы, — говорит мальчишка, немного отъевшись. Удивительно, как в маленьком теле поместилась порция взрослого мужчины, но я делаю жест кухарке, и та ставит перед ним еще одну порцию. На этот раз он ест неторопливо, со смаком и чавканьем слизывая с пальцев гусиный жир. — Играют… по-крупному, — добавляет, чуть понизив голос.