И горло сводит непонятной тревогой. Нет, конечно же, никаких тайных жен у Эвана нет и не могло быть, но… Это проклятое «но» терзает меня всю дорогу: по витой тропе в чащу леса, дальше и дальше, через овраг, по поляне — и через древние, поросшие черным мхом каменные развалины.
Эван придерживает коня, спрыгивает и помогает мне спешиться.
Ни слова не говоря, уводит вглубь обледенелых камней, туда, где за стенами прячется незаметная лестница вниз. Спускается первым и поддерживает снизу. Поджигает огнивом факелы в держателях.
— Они здесь, Дэш, — говорит глухо и скупо, — можешь попросить благословения.
Ничего не понимаю, пока Эван не делает шаг в сторону, открывая моему взгляду резные каменные плиты на могилах. И сразу душа в осколки. Шаг, шаг и еще один шаг, на негнущихся ногах, со спиной ровной, будто меня прошили колом.
Родители… Здесь, под мраморным плитами, в могилах. Триединые, здесь. Не сожжены изуродованными останками, не развеяны над пустошами. Здесь, рядом. Провожу пальцами по совершенному лику матери, и слезы разбивают старую изморозь. Отец — справа, и каменная борода словно нарочно припорошена пылью точно так, как я помню его редкую седину.
И кажется, что даже пальцам теплее, и словно слышу ласковый голос матери: «Мое сокровище… Моя маленькая черная ворона».
Преклоняю колени, теперь уже рыдая навзрыд. И солеными губами, сбивчиво — нет, не молитву. Слова прощения.
— Простите, простите… — Не могу разобрать собственный отчаянный шепот. — Пожалуйста, простите…
Эван опускается рядом, но не молится: приобнимет мои плечи. И хоть это какое-то невозможно циничное кощунство, я все же благодарна ему за поддержку, потому что именно сейчас из моего тела словно вынули разом все кости. И я беспомощно заваливаюсь набок прямо в уютное тепло крепкого плеча. Эван поднимается, берет меня на руки и выносит наружу, туда, где снова мерно падает снег, и мороз выстуживает горячие, как от лихорадки, щеки.
Нужно время, чтобы осознать случившееся. Время, за которое мое боль превращается в злость. Это химическая реакция души, моя личная алхимия.
— Какой в этом смысл? — говорю с горечью, зачерпывая полную пригоршню снега. Пропускаю между пальцами грязную кашицу, и грязная талая вода растекается по линиям на ладони. — Еще раз напомнить мне, что ты всемогущ?
— Я не убивал их, Дэш, — говорит Эван убийственно тихо. Так, что замолкает даже ветер в кронах.
— Это очень плохая попытка обелить свое имя перед будущей женой, — зло бросаю я. — Но спасибо, что похоронил их.
— Дэш! — Эван хватает меня за плечи и встряхивает так сильно, что голова болтается взад и вперед, и я больно ударяюсь подбородком об обоснование шеи. Во рту вспыхивает отрезвляющий вкус крови. — Поверь мне.
— Ты вытравил нас, словно крысиное гнездо, — злюсь еще больше. Убить его готова, превратить в камень и крошить, крошить, пока не останется ничего, кроме основания. — Твои убийцы преследовали нас по всему миру, я научилась спать так чутко, чтобы даже сквозь сон слышать, как подкрадывается мой палач. И теперь говоришь, что не ты это сделал? Хватит врать, великий герцог Росс, беспощадный бессердечный Эван.
— Почему тогда ты сбежала, ну? — Он так резко убирает руки, что я едва не падаю. — Почему вы с сестрой так запросто жили роскошной жизнью? Почему здесь ты до сих пор жива, даже играя против меня? Пошевели мозгами, Дэш, истина прямо у тебя перед носом.
— Хватит! — рычу я. — Я устала от ваших игр. От твоих и Блайта, кем бы он, демон задери, ни был! Хочешь что-то сказать — говори или умолкни навеки, потому что ты недостоин бередить эту рану. Потому что, если ты еще хоть раз сунешь в нее свои окровавленные руки, я перегрызу из до самых сухожилий, даже если это будет последним, что сделаю в жизни. И даже Зверь Шагарата не вырвет твои кости из моей глотки.
— Зверь Шагарата…
Тембр голоса Эвана меняется, леденеет, взгляд наполняется грозовой дымкой. И вот он снова передо мной: непроницаемый великий герцог Росс, чьи мысли невозможно угадать, а планы — переиграть. И есть что-то зловещее в этой перемене, что-то невыносимо скребущее по горлу ядовитыми когтями, убивая еще нерожденный, но — я точно это знаю — мой самый правильный и важный вопрос.
— Кто ты? — с кровью в голосе, отчаянно цепляясь в его куртку на груди. — Что ты такое?
— Тот, кто создает.
— Кто ты?! — хрипло, на последнем вздохе, стону я.
— Отец, Мать и Кудесник, — говорит коротко, хлестко полосуя сердце правдой. — Триединый.