— Учись держать голову ровно, Дэш. Иначе твоя жизнь будет короче, чем твоя верность.
Я вскидываюсь, потому что точно знаю, о чем он говорит и на что намекает, но музыка понемногу затихает — и Эван оставляет меня одну посреди зала.
Музыка словно нарочно замирает на предпоследнем вздохе, как будто дирижеру отсекли голову одним точным ударом и вести музыкантов стало некому. Все смотрят на меня и чего-то ждут. Чего? Что я закачу скандал? Брошусь за своим королем, которому вдруг оказалась совершенно не нужна?
И там, между колоннами, среди людей идет мой Белый волк, и я ловлю его синий взгляд, такой яркий, что прожигает внутренности и падает в живот выпитым горячим вином с непозволительно переперченными пряностями. Мы ловим друг друга невысказанными словами, движением губ, осторожными шагами в унисон.
«Ты потанцуешь со мной, королева?» — спрашивает темное божество в человеческом обличии, и я вижу, как в глазах цвета бездны растекается звенящее напряжение.
Может быть, Блайт и не человек, но сейчас его одолевают те же чувства, что и мою смертную душу. Мы как будто разговариваем на языке, который создали сами для себя, только что, и никто не сможет вторгнуться в наш разговор.
Протягиваю руку, делаю реверанс, присаживаясь ровно настолько, насколько это положено новой королеве Абера, и почти сразу крепкие руки Блайта обхватывают меня за талию, поднимают, чтобы закружить в танце. Я почти не касаюсь ногами пола, полностью отдавшись ему, этому не-человеку, от которого всегда пахнет убийственным холодом.
— Мне плевать, что ты чужая, — говорит Блайт и в очередном круге отклоняет меня назад так, что ему приходится склонится надо мной. Дыхание скользит по коже на шее, и злая ухмылка добавляет пикантности его следующим словам: — Я же обещал, что твоя первая ночь будет моей.
Хочу сказать, что даже он не посмеет совершить такую дерзость, не рискнет украсть невесту у Кудесника, но в лавовых глазах уже есть ответ. Ему все равно, он ничего не боится. И заражает меня своей отвагой.
Мы выскальзываем из зала, держась за руки, и шепот в спину не тревожит ни одного из нас.
«Твоя жизнь будет такой же короткой, как и твоя верность», — словно дикую лошадь, гонят меня его слова.
Ну и пусть.
Мы спускаемся по ступеням прямо перед глазами оторопелой охраны, но Блайт просто смотрит на них — и никто не смеет сказать и слова. Мне хочется спросить, куда подевался король, мой муж, великий герцог, но очевидно, что где бы он ни был, он прекрасно знает, где и с кем закончится моя ночь. Ему плевать? Или это тоже лишь часть его замысла, очередной ход на доске?
— Ты вообще осознаешь, что похищаешь королеву? — смеюсь, когда Блайт усаживает меня на коня.
Он смотрит на меня снизу-вверх, скалится в полный рот — и клыки задевают краешек нижней губы. На бледной коже остаются темные вмятины, и я непроизвольно тянусь, чтобы потрогать их пальцем. Блайт тут же перехватывает мою ладонь и удерживает в воздухе, как будто не может решиться: хочет еще или лучше повременить.
— А ты осознаешь, что это никакое не похищение? — отвечает вопросом на вопрос.
Мы выезжаем галопом: конь рвется с места, словно его гонит злой дух, и ветер за нашими спинами — он не случайный, как и вихрь, который собирается вокруг из мелких снежинок, укрывая нас от посторонних взглядов.
Только когда замок за нашими спинами полностью растворяется в ночном тумане, Блайт придерживает коня, и мы медленно едем по какой-то заброшенной дороге между редкими деревцами и кустарниками, где под листьями, словно кровь, алеют сморщенные зимние ягоды. И я слишком поздно понимаю, что мне совершенно, ни капельки, не холодно. Потому что Блайт прижимает меня к себе одной рукой, и его грудь прижимается к моей спине так крепко, что я слышу каждый ровный удар сердца.
— Ты тоже временно со мной? — спрашиваю то, о чем думаю теперь, кажется, почти постоянно. — Когда вы с Эваном наиграетесь в ваши куличики со смертными, ты тоже исчезнешь?
— Да, — без заминки, даже не пытаясь придумать временную спасительную ложь, отвечает он. — Ты сама поймешь, что так нужно, и по-другому быть не может.
— Вы же боги, — не понимаю я.
— И мы умираем, потому что в нас больше не верят, — слышу его горькую ухмылку. — Люди давали нам веру, а мы им — свою божественную силу.
— Чудеса? — пытаюсь шутить я, но от этой нелепой шутка во рту вкус пепла.
— Ага, гром среди ясного неба, дождь в пожар. А еще чуму в неурожайный год, потому что иначе люди начнут пожирать сами себя, и начнется хаос. Вот тогда все проклинают Шагарата и славят Триединых, потому что он спасет от моих напастей.