Они остановились в десяти метрах от меня. Чуть вперёд выдвинулся давнишний монгол, который вещал желание хана взглянуть на чудо-богатыря.
— Склонись, урус, перед повелителем!
Я усмехнулся:
— Счас, разбежался.
Слитный шелест лат и на меня опять нацелились сотни стрел. Но всадник на белом скакуне что-то тихо произнес, а седой резко выкрикнул и копья с луками опустились. Глашатай склонился, выслушивая тихую речь хана, затем выпрямился и сказал:
— Ты не Ефпатий Коловрат. Хан хотел видеть его.
— Да, я не Коловрат. Он погиб. Ваши пороки его убили.
Батый покивал с закрытыми глазами, а Сугдей, вдруг, выкрикнул:
— Хэн ху, эрчтей цэрэг?
Не дождавшись переводчика, сказал:
— У нас все великие воины, монгол. А я простой боярин. Звать меня Владимир.
Степняк, чуть помедлив, перевёл Батыю мои слова. Тот выслушал, кивнул и опять тихо что-то сказал, а толмач произнёс:
— Великий хан восхищен вашим мужеством, церик Владимир. Ему нравятся сильные воины. Великий хан желает видеть таких богатуров в своём войске.
Как назло, накатила зевота, и я, подавив зевок, резко выпрямился:
— Я торговать своей честью не собираюсь. Русский я, русским навек и останусь. Так хану и переведи.
Батый долго на меня смотрел, потом толмач, выслушав хана, сказал:
— Великому хану по сердцу смелые воины. А по сему…. Великий хан повелевает. Всех уруских воинов отпустить с миром. Вы можете забрать всех погибших воев с собой и с честью похоронить их.
Вот это номер! Нас отпускают. Прав, прав Кулибин — история своё возьмет. Нет никакого «эффекта бабочки», нет ничего, что помешает течению уже свершенной истории. А свою судьбу человек может творить только в своём времени.
Из-за ханской свиты появился всадник в черном халате. Он пристально посмотрел на меня и, подъехав к Батыю, что-то сказал. Толмач, тут же, перевёл:
— Ты тот Велесов, что бился у реки с двумя сотнями против двадцати.
Я пожал плечами:
— Да я тот Велесов. И что? — И пригляделся к тому монголу. Злость накатила волной, это был Буол. Жив, тварь. Жаль Борзов погиб, ну ничего, сочтёмся.
— Ты убил много воинов хана.
— Мы ведь враги. — Подавив очередной зевок и пожав плечами, сказал я, при этом пристально смотря на Буола. Не достать, далеко стоит. И вон сколько стрел направлено, просто не успею.
Батый долго смотрел на меня, наконец, двинув чуть вперед коня, впервые сказал громко:
— Би холдуулах чи. Бид мєн цуглах, миний дайсан
И я понял его, повторив про себя — конечно, встретимся. А хан развернулся и ускакал прочь. Вслед за ним двинулась его свита, затем, обтекая меня на почтительном расстоянии, ушла ханская гвардия.
Я озирался, не понимая — что происходит? Монголы уходили, игнорируя меня и оставшихся на холме русских ратников. Ну да, как в истории и писано, то есть в сказании о Ефпатии. Пожав плечами, повернул коня и медленно поехал к укреплению. Там наверно тоже не понимают — что всё это значит?
На середине холма меня нагнал глашатай.
— Урус, вот возьми. С этим вас не тронут. — И сунул что-то в руку. Глянул и усмехнулся — на руке лежала деревяная пайцза. Такая же, как мы сорвали с шеи Кутерьмы.
— Уй-ча!
Монгол опустил копьё и начал разгоняться. Я толкнул бока коня каблуками и поскакал навстречу. Щит наискось, рогатину на врага.
Удар!
В последний момент успеваю отбросить вражеское копьё в сторону, но всё равно щит от удара, трещит, а ратовище, ударив во вражеский щит, с силой отдаёт в руку. Еле удержавшись в седле, осаживаю и разворачиваю коня, отбрасывая разбитый щит в сторону. Вижу, что степняк повернулся и тоже стряхнул остатки своего щита с руки. Это радует, хоть будут равные шансы. А монгол поднимает копьё и орёт:
— Уй-ча!
Наклонив копьё, поганый опять атакует. Дал коню по бокам, разгоняясь, левой рукой рванул саблю и наклонился вперёд, держа клинок перед собой.
С силой выбрасываю рогатину вперёд, целя степняку в грудь, а саблей подбиваю наконечник его копья вверх. Не успел. Страшный удар вырывает из седла.
У-у-ус-с-с…!
Всё тело сразу отдалось тупой болью. Подтаявший снег смягчает падение и облепляет со всех сторон. Сырость и холод проникает под доспех и приносит облегчение, но ненадолго. Рукой провожу по плечу — монгольское копьё, соскользнув с нагрудника, вспороло кольчугу, и, не достав до тела, прошло вдоль подоспешника. Опять меня спас старый бронежилет, но всё равно плечо превратилось в сплошной синяк. Матерясь от пульсирующей боли и нащупав рукоятку сабли, с трудом поднимаюсь.