Не раздумывая, я бросился бежать по бульвару Дидро, вскинув голову, словно пытаясь набрать в грудь побольше воздуха. Я бежал так, как в моем возрасте уже не бегают. Отталкиваясь изо всех сил, набирая спасительные метры, отделяющие меня от воронов. Я слышал за спиной их хриплое дыхание, топот их башмаков по асфальту. Ошарашенные прохожие расступались перед нами, не зная, кого хватать. Убегающего или догоняющих. Но мы бежали так быстро, что они не успевали принять решение.
Горло у меня горело, ноги начинали болеть, силы оставляли меня. Долго так я не выдержу. Я вновь устремился на противоположный тротуар, поскольку шкафы такую игру явно не любили. Но здесь было немного машин, и они меня не упустили.
Я чувствовал, что теряю скорость по мере того, как поднимаюсь по бульвару, а вот преследователи мои сокращали дистанцию. Громилы бегают не слишком быстро, зато они выносливы и упрямы.
Вскоре я оказался перед входом в метро. Не раздумывая, я ринулся вниз по лестнице, ведущей в подземный коридор. На последней ступеньке я потерял равновесие и покатился головой вперед, в падении увлекая за собой какого-то молодого человека. Вороны появились наверху с криком:
– Посторонись!
От страха меня будто парализовало. Все, попался. Я видел, как они устремились ко мне со сжатыми кулаками. Сейчас со мной будет покончено на глазах у равнодушной толпы.
Из оцепенения вывел меня звонок подъезжающего поезда. Это был мой последний шанс. Я вскочил, опершись на грудь несчастного парня, которого сбил с ног, побежал к турникетам, перемахнул через них и помчался по лестнице, ведущей на перрон.
Звонок смолк. Сейчас двери закроются. Я перепрыгивал уже через четыре ступеньки. Раздвижные створки дверей поползли навстречу друг другу. Раздался металлический щелчок закрывающихся дверей. Я спрыгнул с последних ступенек на перрон. Еще один шаг. И я успел просунуть ногу в отверстие между створками. Ухватился за них руками. Изо всех сил я пытался раздвинуть их и наконец проскользнул внутрь. Створки сомкнулись с резким клацаньем за моей спиной, и поезд тронулся.
Оба громилы уже показались на перроне.
– Черт! – воскликнул один из них.
Однако второй не считал партию проигранной. Он побежал рядом с вагоном и ухватился за ручку одной из створок. Дверь была закрыта, но этот сумасшедший весил по крайней мере сто тридцать килограммов. Створки начали медленно размыкаться.
Без колебаний я ударил каблуком по пальцам. Громила взвыл от боли и мгновенно разжал руку. Дверь сразу захлопнулась, и поезд продолжил путь. Я видел, как растет дистанция между мной и преследователем, который, задыхаясь, дул на свою окровавленную руку.
В отель я пришел к вечеру, совершив множество обходных маневров и проехав немалое расстояние сначала на метро, потом на автобусе. Я хотел окончательно сбить с толку преследователей, но события этого дня превратили меня в настоящего параноика. Я вздрагивал, завидев человека в черной одежде или длинный седан. Любой косой взгляд повергал меня в панику.
В жизни моей случалось немало всякого рода психозов, и наркотики сыграли в этом не последнюю роль, но такого психологического напряжения я никогда не испытывал. Несколько раз мне пришлось остановиться, чтобы обрести контакт с реальностью. Привести в порядок мозги, допросить самого себя с максимально возможной объективностью. Столько странных событий произошло и за такой короткий срок, что я в конце концов усомнился в собственном рассудке. Заманил ли меня в ловушку отец? Эти люди действительно меня преследовали? Быть может, мы с Софи впали в коллективный бред: она из стремления раздобыть сенсацию, я – от потрясения, вызванного смертью отца?
Смертельная тревога не отпускала меня. Тысячи голосов вопили, требуя, чтобы я отступил. Бросил все. Мне казалось, будто я делаю что-то скверное. И все же мне нужно было знать. Наверное, любопытство помогало мне бороться.
Постучавшись в дверь нашего номера, я понял, что Софи по-прежнему погружена в свой перевод, ибо открыла она мне далеко не сразу.
Когда я рассказал ей о своих приключениях, она закурила и, прислонившись спиной к окну, медленно произнесла:
– Что ж, теперь мы можем быть уверены, что «Акта Фидеи» замешана в этом деле. А если она замешана, значит, дело очень серьезное.
Очевидно, именно этого доказательства ей не хватало, чтобы убедиться – все это нам не приснилось. Дым от сигареты словно легкой вуалью прикрывал ей лицо, и я не мог понять выражения ее глаз – тревога это или возбуждение? Но стояла она молча и неподвижно.
Я посмотрел на письменный стол. На нем вокруг рукописи Дюрера были разложены в беспорядке заметки моего отца, а сама Софи исписала несколько страниц своего большого блокнота.
Я подошел к мини-бару, на котором стоял телевизор, и налил себе неразбавленного виски.
– Мне просто необходимо влить в себя стакан. Вы будете? – спросил я, обернувшись к журналистке.
Она отрицательно покачала головой. Я со вздохом уселся перед столом и бросил взгляд на ее записи.
– Вижу, вы сильно продвинулись…
Она ответила не сразу, словно пытаясь сначала свести воедино последние сводки с фронта.
– Да. Я сильно продвинулась. И… откровенно говоря, мне кажется, будто это сон. Я спрашиваю себя, во что мы влезли, Дамьен. Это совершенно безумная история.
– Рассказывайте! – потребовал я.
Софи потушила сигарету в пепельнице, стоявшей на ночном столике, и села рядом со мной, на подлокотник моего кресла. Я отхлебнул немного виски, и она заговорила:
– Я перевела только несколько страниц. Но и это уже неплохо. Из рукописи Дюрера мне удалось многое узнать о Йорденском камне. И очень помогли заметки вашего отца. Учтите, все это довольно сложно.
– Слушаю вас…
– Во-первых, самая важная вещь – о чем больше всего говорится в заметках вашего отца – состоит в том, что не существует ни одного современного Иисусу документа, подтверждающего его существование.
– То есть?
– В исторических трудах современников Иисуса нет ни слова о нем. И, за исключением Евангелия, впервые упоминает Иисуса Плиний Младший в сто двенадцатом году, примерно через восемьдесят лет после его смерти.