— Соколов! — окликнул его преподаватель. — Вы сможете ответить?
Антон поднял голову. Все смотрели на него.
— Я... не уверен, — честно сказал он.
— А на что вы тогда уверены? — ехидно бросил Максим с задней парты.
Антон глубоко вздохнул.
— Я уверен, что разрушение нейронов дофаминовой системы — это не абстрактное понятие из учебника. Я уверен, что это боль, страх и пустота. И я здесь, чтобы научиться помогать другим избежать этого. А ответить на ваш вопрос я смогу в следующий раз, когда перестану видеть за формулами лица своих друзей, умерших от передоза.
В аудитории воцарилась тишина. Преподаватель кивнул.
— Спасибо за честность, Соколов.
Все как-то шло ни так. А тут еще и Артем уехал в лагерь на три недели. Первые дни Антон радовался за сына, а потом почувствовал пустоту. Эти встречи стали его опорой, его якорем в реальности. Теперь якоря не было.
И вот, как будто судьба решила проверить его на прочность, позвонила Марина, жена Никиты — товарища по реабилитационному центру.
— Антон, извини за беспокойство... Никита... — ее голос дрогнул. — Сорвался. Лежит в больнице, откачивают. Просил тебя. Можешь зайти?
Больница пахла смертью и антисептиком. Никит лежал под капельницей, серый, с пустыми глазами. Увидев Антона, он попытался улыбнуться:
— Братан... а я думал, у меня получится, как у тебя...
Эти слова стали для Антона ударом под дых. Он видел в Никите отражение себя — того, кто не справился. И этот взгляд из пропасти был невыносим. Он вышел из палаты, и его трясло.
В тот вечер все смешалось в один клубок страха и тяги. Пустота от отъезда Артема. Сомнения в работе. Усталость от учебы. И восхищение Веры, которое больше не согревало, а давило, потому что он снова чувствовал себя самозванцем. Ее слова «ты сильный» звучали насмешкой. Он не был сильным. Он был на грани.
Его ломало. Старые друзья, Светка и Димон, будто почувствовав его слабину, Димон прислал сообщение: «Чё, праведник, скучаешь по старым добрым временам? У нас тут как раз...»
Антон посмотрел на сообщение, и его пальцы сами потянулись к куртке. Он взял больничный на работе, сказав, что плохо себя чувствует. Это была правда. Он не выходил из дома три дня. Лежал в полумраке, курил одну сигарету за другой, смотрел в потолок. Он мысленно уже дошел до того самого подъезда, уже представил себе укол, обещающий забвение...
Но он не пошел.
Вместо этого он позвонил своему психологу и, запинаясь, выложил все: про Никиту, про Веру, про тягу, которая сводила с ума.
— Я почти купил, — признался он, и голос его предательски дрогнул.
— Но не купил, — спокойно констатировал психолог. — Это и есть победа. Не та, что в один миг, а та, что складывается из маленьких «нет», сказанных себе в самые темные минуты.
Антон пропустил пару дней учебы. Он не отвечал на сообщения Веры, боясь сорвать на нее свое отчаяние. Он просто сидел дома, пытаясь собрать себя по кусочкам. Это была не героическая битва, а тихая, унылая окопная война с самим собой. И он все еще был на поле боя. Он не сдался. И в этом, как ни горько, был его главный успех. Победа заключалась не в том, чтобы не падать, а в том, чтобы каждый раз находить в себе силы подняться.
Три дня Антон провел в своем коконе из одеял и сигаретного дыма. Он не отвечал на звонки, кроме одного — психолога. Он знал, что если полностью оборвет связь с реальностью, обратной дороги может не быть.
На четвертый день он заставил себя встать и принять душ. Ледяная вода обожгла кожу, смывая липкий налет бессилия. Он посмотрел в зеркало на свое осунувшееся лицо с темными кругами под глазами.
«Ты жив, — сказал он своему отражению. — И ты не употребил. Пока это все, что имеет значение».
Он налил себе кофе, руки все еще слегка дрожали. Первым делом он написал куратору в университет, кратко объяснив, что брал больничный по состоянию здоровья, и попросил материалы пропущенных лекций. Ответ пришел почти мгновенно: «Выздоравливайте, Антон. Все наверстаем». Эта простая человечность тронула его до глубины души.
Потом он написал Вере. Он не стал врать и придумывать оправданий.
«Вера, привет. Прости, что пропал. Было очень тяжело, едва не сорвался. Мне нужно было время прийти в себя. Я сейчас дома, все в порядке».
Она ответила не сразу. Минуты тянулись мучительно долго. Он боялся, что его откровенность ее отпугнет, что она снова увидит в нем слабого.
Наконец, пришел ответ:
«Спасибо, что сказал правду. Это много для меня значит. Держись. Если нужна компания в тишине — я рядом».
В ее словах не было ни паники, ни навязчивой опеки, ни восхищения. Было просто понимание. И это было именно то, что ему было нужно.