Но затем Грейсон продолжил:
– Хотя, наверное, мать слишком строго воспитывала её. Эту дверь не может открыть ни один мужчина. Она так молода, так наивна, но защищена даже больше, чем её сестра. Я смог добиться от неё только поцелуя в щёку.
Плечи Генри расслабились, и, празднуя радостную весть, он залпом выпил содержимое своего бокала и сделал круговое движение пальцем в направлении слуги, показывая, что хочет ещё выпивки для себя и своего друга. Он знал, что на этом разговор следует прекратить, но мысли о Диане снедали его и слова рвались с языка:
– Она мила… – продолжил он, словно говоря сам с собой.
– Ах! – Грейсон посмотрел в потолок и рассеянно улыбнулся. – Эта розовая кожа, эти восхитительные ресницы!
Генри закрыл глаза и представил себе ту обидчивую ранимость, с которой она смотрела на него там, на пляже. Он гордился тем, что она смогла полюбить его.
– И она превосходно двигается.
– Я тебе говорю, Шунмейкер, она даже не знает, чем обладает. Вот в чем дело. Она словно дикое животное, которое и не подозревает о ценности своей шкурки. – Грейсон прервался, чтобы повысить ставку, и философским тоном продолжил: – Кто бы ни заполучил её, он точно будет счастливчиком.
Прибыли ещё напитки, и цвета в комнате одновременно стали более яркими и менее различимыми для Генри. Грейсон вновь погрузился в карты и попросил взаймы ещё денег, но его последние слова о Диане проникли в разум Генри и укоренились там. Он зажег новую сигарету и задумался о словах Грейсона, о данном Диане обещании и его выполнении.
Расположение мебели в лучшем номере отеля «Ройял Поинсиана» никогда и никому ранее не казалось столь предательским. Все предметы обстановки представляли собой расплывчатые приземистые очертания, хотя на паркетном полу была различима лунная дорожка. Генри проследил по ней взглядом до французских дверей, ведущих на террасу. Серебристый след заканчивался на гофрированной юбке из белого шифона в черный горох, узкой в талии, а затем дивно поднимающейся к груди и плечам, где ткань была присборена черными лентами. На Пенелопе все ещё были длинные черные перчатки, немного спущенные с локтей, и она всем весом стройного тела оперлась на роскошную резную балюстраду.
Небо постепенно становилось из пурпурного темно-синим, и за Пенелопой едва виднелись верхушки пальм, похожие на растрепанные волосы великанов. Луна в небе над головой скрывалась за облаками, но свет всё равно мерцал на браслетах и волосах Пенелопы. Генри ненавидел её в этот миг не только за то, что она ему сделала, не только за лицемерие, тщеславие и глупую жадность, воплощением которых она являлась, а за то, что он вернулся к ней даже сейчас, когда всем сердцем хотел находиться в другом месте. Он смотрел на её спину, поскольку жена не собиралась поворачиваться к нему лицом, и придумывал, как можно объявить ей о своем уходе. Но язык был ему неподвластен так же, как увязший в грязи экипаж.
Пенелопа стояла на террасе без движения, только лишь наклонила голову вправо, положив на плечо – Генри показалось, что ни один из доселе виденных им жестов не выражал такого злобного хладнокровия. Он раз или два открыл рот, но гнев поднимался в нём и рвался наружу впереди слов.
Ноги несли юношу через всю комнату, чистый разум плелся позади тяжелой пьяной поступи. Он знает, как легко это можно устроить. Без единого слова он обойдёт все длительные судебные проволочки и все язвительные замечания знакомых. Его жена беспечно оперлась на перила в пяти этажах от гравийной дорожки, и если она наклонится слишком сильно – пытаясь разглядеть украшенную драгоценностями прическу леди Дэгмолл-Листер, например, или попугайчика, порхающего с ветки на ветку – то может оступиться, потерять равновесие и рухнуть вниз. Её шея безболезненно переломится, и она не сможет помешать мужу стать счастливым с по-настоящему любимой им девушкой. Той, которая сейчас находится где-то здесь, в бесконечной анфиладе комнат, и верит его обещанию…
Генри быстрым шагом пересек комнату, на ходу снимая пиджак и роняя его на паркет, но что-то остановило его на пороге террасы. Теплый уличный воздух встретил его словно плотный влажный занавес, и Пенелопа повернулась, чтобы взглянуть на него. Её нижняя губа тряслась, а уголки глаз были печально опущены вниз. Она смотрела на него, а он на неё, и Генри понял, что опасность миновала. Пенелопа заметила в его глазах чудовищный замысел, и Генри понял весь ужас своей задумки, увидев его отражение в её зрачках.
Генри схватился за наличник, нетвердо стоя на ногах и немного задыхаясь, потрясенный осознанием того, что почти решился на ужасный поступок. Роскошная ткань платья Пенелопы сбилась в складки на её стройном теле, и даже в темноте она выглядела женщиной, которая повидала слишком многое. Время шло, а затем она сказала: