Греков проводил Смердова до входа в метро. Механические контролеры с тупым равнодушием отсекали от общей толпы обладателей пятаков.
— Я никогда еще так не дорожил своей должностью, — сказал Греков.
— Не тронут вас, не волнуйтесь. Кто же останется тогда на заводе?
Смердов шагнул на ступеньку эскалатора, качнулся, торопливо ухватился за перила, обернулся и помахал Грекову рукой.
Глава девятая
Такси остановилось на площади Коммунаров. Шофер взглянул на Грекова.
— Да, да. Я здесь сойду.
Греков расплатился и вылез из машины.
Глупейшее положение: человек, прописанный в городе, не имеет права снять номер в гостинице этого же города. Мало ли по какой причине возникает в этом необходимость?
Ехать к Лепину не хотелось. Хотя тот проявлял величайший такт и ни разу за две недели не задал лишнего вопроса.
Несколько часов полета его утомили. Скулы одеревенели, натянулись. Надо было бы соснуть в самолете, да не удавалось, как ни старался.
Мало ему было причин для переживаний, так еще Смердов со своей отставкой! Греков прекрасно понимал, какую жертву принес Смердов. Он мог бы еще работать и работать. Сердце пошаливает? Не в этом дело. В подобной ситуации, если даже и захотят отстранить Грекова от занимаемой должности, пусть временно, на полгода, теперь-то сделать этого никак нельзя. И Смердов это прекрасно представлял.
Греков шел, не совсем еще понимая, правильно ли он сделал, что отпустил такси. Ведь если не к Лепину, то одна дорога — в сторону Кривоточного переулка, где жила мать Татьяны. А он остановил машину на площади. Он знал, почему остановился на площади. Но хватит ли воли довести свое решение до конца?
Греков неторопливо пересек площадь и свернул на знакомую улицу. Окна в третьем этаже тускнели сонными прямоугольниками.
«Да, надо идти, надо. Этого не миновать. И чем скорее, тем лучше». — Он шагнул в подъезд и вызвал лифт.
Все в квартире было незнакомым. Разве что расположение комнат да старое кресло.
Павел хлопнул на кухне дверцей холодильника.
«Как это нелепо, — думал Греков. — Надо было сразу сказать. Прямо в прихожей. Но как?»
— Я сейчас, Гена. Посиди. Сколько лет тебя тут не было? Даже не верится: ты — и у меня в гостях!
Павел принес в комнату на подносе бутылку, колбасу и зачем-то сухари.
— Я сейчас, Гена… Только рюмочки достану… После Нового года еще не совсем все в порядке.
— Да брось ты… Я ненадолго…
— Так я тебя и отпустил, Геннадий Захарович!
Греков хотел было спросить, где Кирилл, но передумал.
Тогда непременно надо вспомнить и о Татьяне. А врать ему не хотелось, он знал, где сейчас Татьяна. В Кривоточном переулке.
— Как Москва? Как там?
— Стоит Москва. Беготня, суета.
С каждой секундой Греков все уверенней проникался мыслью, что Павел знает обо всем. Не догадывается, а знает. И Алехин, вероятно, понял, о чем думает Греков. Зеленоватые глаза Павла спрятались за тяжелыми веками. Так он просидел несколько секунд, потом потянулся к шкатулке. Приподнял и опустил крышку — в желобочек выпала сигарета. Павел передал ее Грекову, вторую взял сам. Прикурил.
— Неплохие сигареты. Слабые только, — сказал Павел.
— Слабые, — согласился Греков.
— Вот говорят, что никотин вреден, а я курю — и ничего. Не жалуюсь. — Павел закинул ногу на ногу и погладил колено. Ладонь у него была широкая, с плоскими пальцами и выпуклыми ногтями.
— Кому как. — Греков отвел взгляд от его рук.
— Ты тоже не жалуешься?
— Не жалуюсь.
— Вот видишь. — Павел усмехнулся. — Ладно, я без тоста…
«Нет, пожалуй, только догадывается, — подумал Греков. — Иначе он не вел бы себя так. Самообладание? В такой степени? Самоуверенность! Вот что главное в нем, в Павле Алехине. В его спокойной, рассудочной, без тени риска жизни. Чувство полноценности. А все, что происходит — блажь, женское сумасбродство. Рано или поздно она одумается. И все станет как прежде».
Греков приподнял прозрачную рюмку.
— Мне сейчас пришла странная мысль. Сколько я помню, ты никогда не носил яркой одежды.
Павел молча посмотрел на Грекова.
— Ну, яркого галстука. Или цветного пиджака, — уточнил Греков.
— Тоже мне… Попугая нашел! — Павел опустил рюмку на стол.
И Греков поставил на стол свою рюмку.