— Давай кончай, — беззлобно выговаривал Стародуб. — И ты, Алехин, кончай. Батя-то где?
— Не знаю. Он рано ушел.
— Иди в цех. Ваши у станка колдуют. Это ж надо, такой станок запороли!
— Между прочим, у нас на заводе человеку в душу плюнули, — произнес Кирилл. — Он рейки попросил продать, а ему отказали на складе. Вот какие дела, Иван Кузьмич.
— Дачу строит? — спросил Стародуб.
— Катер.
— А где плавать-то? У нас плавать негде, — заключил Стародуб и поспешил в диспетчерскую.
— Вот так все они торопятся, — обронил Лиса и вытащил новую сигарету.
Отдохнувшие за ночь верстаки вытянулись вдоль цеха. По-утреннему неторопливые люди расхаживали между ними, словно зрители в кинозале, занимающие свои места. Отпирали ключами шкафчики, доставали инструменты, детали, затрепанные листы чертежей. Каждый приступал к работе по-своему. Одни просматривали эскизы, соображая, как половчее начать, чтобы избежать лишней потери времени. Другие принимались шпарить по чертежу не раздумывая и при любой неувязке вызывали конструктора или технолога. Пусть и они ломают голову, им деньги за это платят. А третьи, вроде Юры Синькова, начинали работу с раскладки инструмента. Бригада Синькова расположилась с краю, и Кирилл обычно проходил мимо, направляясь на свой участок.
Сегодня, как всегда перед работой, Юра неторопливо протирал замшей инструмент, находя всему свое место. Лерки, надфилечки, метчики, спокойно поблескивая сизой сталью, ложились рядком. В этом порядке была своя красота, профессиональное мастерство и нечто такое, что заставляло Кирилла всякий раз придерживать шаг, разглядывая темно-зеленое сукно верстака, словно витрину.
На участке отца никого не было. Бригада собралась у сломанного станка. Там шел большой совет, хоть и присутствовали только двое: Сопреев и Кирпотин. Полуразобранный станок имел какой-то сконфуженный вид, словно больной в рентгеновском кабинете.
— Отец-то скоро придет? — спросил худой и маленький Сопреев.
Кирилл молча пожал плечами и чуть наклонил голову. Сопреев переждал немного, раздраженно хмыкнул и повернулся к Кирпотину, продолжая разговор.
— Сознается! Дурак он, что ли? Вот в Нюрнберге главных фашистов судили. Им и документы предъявляли, и фильмы, и свидетелей. А они от всего открещивались. Человек сознаться не может. Потому как человек всегда сам себя прощает, что бы ни сотворил.
Сопреев слыл в бригаде эрудитом и философом.
— Ну и даешь! Сравнил тех молодчиков с простым хулиганом! — Кирпотин был старым оппонентом Сопреева. — Вот в кино «Преступление и наказание» старуху парень кокнул и сознался.
— Тю! — Сопреев в негодовании присел на табурет. — Так главное-то не в этом. Главное, что он оправдание себе нашел. Что есть, мол, люди, которым все дозволено. И признался не сам, а следователь припер. Так бы он и признался, держи карман шире. Вот ты скажи, только по совести, ты бы признался?
— Если бы старуху убил? — уточнил Кирпотин.
— Если бы станок сломал. И свидетелей не было бы никого.
— Признался! — с маху ответил Кирпотин. — А чего не признаться?
— Врешь! — Сопреев покачал плоским коричневым пальцем. — Врешь ведь. А вот ты признался бы, а? — Он повернулся к Кириллу.
— Да, — резко ответил Кирилл.
— Кто? Ты? — Голос Сопреева звучал негромко и насмешливо. — Уж кто бы признался, да только не ты.
— Это почему же? — с обидой произнес Кирилл.
— Слишком ты себе на уме. И дорожка отцова вроде тебе не узка. Знаешь, что к чему.
— Вы меня отцом попрекаете! — взорвался Кирилл. — Были б вы помоложе, я бы с вами не так побеседовал!
— Отвяжись ты от парня, смола, — вступился Кирпотин.
— Это я станок сломал! — Кирилл хлопнул ладонью по станку. — Ясно?
Сопреев мельком взглянул на Кирпотина. Видно, они уже высказывали такую догадку.
— Ты на себя не клепай, — проговорил Кирпотин.
— Я не клепаю. В обед зашел. Хотел одну штуку попробовать. А как случилось, не пойму.
Оба механика молчали.
— Эх ты! Меня бы попросил. Или Михаила Михалыча. — Кирпотин вздохнул.
Сопреев нагнулся, поднял кусок ветоши и стал тщательно вытирать руки. Кирилл на него не смотрел, но знал, что Сопреев сейчас скажет что-то неприятное.
— Мы отца твоего, Кирилл, уважаем. Но пойми и ты нас. У всех семьи. Что заработал, то и принес. А работа тонкая, искусство, можно сказать. Черновых операций почти нет. Тут с твоими руками только вред один. Тебе нужна бригада, где молодежь, а у нас что? — Сопреев с силой швырнул ветошь в кучу и сплюнул.