Татьяна скользнула по лицу Грекова быстрым взглядом серых глаз.
— Ничего живу. Спокойно. Особых событий нет. Ну а ты, Гена?
— Я? По-разному… А здесь неплохо.
— Да. Уютно.
С эстрады доносились звуки пианино, им вторили настраиваемые скрипки. Официант принес вино. Греков приподнял бутылку и посмотрел на Татьяну.
— Только кофе, — Татьяна улыбнулась.
— Как хочешь. — Он налил себе вина.
— В прошлом году я была в Польше, по путевке, — вдруг сказала Татьяна.
— Знаю. Характеристику тебе подписывал вместо директора.
— В костел заходила, видела, как каются в грехах. Сидит ксендз. Перед ним стенка с дыркой. Он ухо к дыре приставил, а грешница с той стороны ему что-то нашептывает. Ксендз головой покачивает, понимает, мол… — Татьяна смолкла, казалось, она и сама удивлена, что вдруг вспомнила об этом.
— И тебе захотелось исповедаться?
— Мне не в чем, — быстро ответила Татьяна.
— С твоей-то внешностью? — шутливо произнес Греков.
Татьяна не улыбнулась. Она внимательно оглядела черные с проседью волосы Грекова.
— Постарел ты, Генка, — проговорила она.
— Время идет… — Греков почему-то смутился. Ему на мгновение показалось, что самое значительное, что могло произойти в его жизни, так и не произошло. Все, что было, представлялось неустойчивым и иллюзорным и, главное, пустым. Это чувство не было для него новым. Все годы он тянулся к Татьяне. Но сейчас, впервые за много лет оказавшись наедине с ней в непривычной обстановке, он ощутил прилив какой-то оглушающей, непонятной тоски.
Греков накрыл ладонью руку Татьяны. Она осторожно высвободила ее и поправила прическу.
Подошел официант. Ловко и бесшумно он принялся заставлять стол тарелками с закуской. Нежно розовели ломтики семги, обложенные глянцевыми камешками маслин. Тускнела мелкими пузырьками икра. Какая-то растрепанная зелень свисала через край тарелки.
— Вижу, вы постарались, — произнесла Татьяна.
Официант молча кивнул.
— Разве тут устоишь? — Татьяна вздохнула. — Но, видит бог, я просила только кофе.
Официант кивнул еще раз и объявил, что индейка в соусе «пикан» будет готова минут через десять.
— Давай все-таки выпьем, Танюша. За то, что мне так хорошо здесь сидеть с тобой, — проговорил Греков, наливая ей вина.
— И мне хорошо, Гена. Ты это здорово придумал: дела в гостинице. — Татьяна приняла бокал. — Ладно, будь здоров, Греков.
— Будь здорова, Танюша.
Словно вспугнутый бешеным топотом барабана, охнул саксофон, и звуки как бы заметались по ярко освещенному пустующему залу.
— А что, Танюша, потанцуем? — Греков встал.
Они танцевали одни. Саксофонист раскачивался, прикрыв глаза, поворачиваясь вслед за ними, словно локатор. Он был рад, что играет не просто так, а для кого-то.
— Ты чудесно танцуешь, Гена.
— Как всегда. А твой сын очень похож на тебя.
— Пожалуй. Но фигурой он весь в Павла, — ответила Татьяна и повторила — Вылитый Паша.
Они вернулись к столику. Греков ковырял вилкой в индейке и не мог сообразить, как ее едят: вилкой или руками? Что-то едят руками. Курицу, это он помнил наверняка, а вот индейку… И соус «пикан» напоминал жирный, перестоявшийся бульон.
— Кстати, и твоя дочка похожа на тебя. — Татьяна ловко расправлялась с индейкой. — Очень похожа.
— А фигурой в Шурочку. — Греков решительно ухватился за какую-то горелую косточку, и неудачно: капли соуса брызнули на пиджак. Татьяна подала ему салфетку.
К ним подошел молодой человек.
— Вы пришли? Очень хорошо. — Он положил на край стола коричневые замшевые перчатки.
— О, большое спасибо! — обрадовалась Татьяна. — Большое спасибо. — Она спрятала перчатки в сумку и еще раз оглядела себя в зеркальце.
— Ты меня, Гена, не провожай. Все было великолепно. Просто чудесно! — Она наклонилась и поцеловала Грекова в щеку.
— А кофе? — пробормотал Греков.
— Вот кофе тут неважнецкий. — Татьяна подхватила сумочку и направилась к выходу.
Глава пятая
Расширенное заседание парткома проводилось в директорском кабинете. Рафаэль Поликарпович перекочевал на диван, а за широкий стол уселся Старостин, секретарь заводской парторганизации, молодой человек лет тридцати с небольшим. То и дело приглаживая вьющиеся волосы, он оглядывал присутствующих, следя за тем, чтобы где-нибудь между рядами внесенных в кабинет стульев не возник зыбкий табачный дымок. Старостин строго соблюдал регламент, держа наготове ключ. Если выступающий не укладывался в регламент, Старостин звякал ключом о графин и обращался к присутствующим с вопросом: «Ну как? Пусть продолжает или хватит?» И присутствующие в кабинете обычно отвечали: «Хватит! Чего там? И так все ясно…»