Резко пристукнула дверь комнаты Кирилла.
«Мешаю я ему. Интересно, чем он там занимается? Валяется небось», — подумал Павел, продолжая рассказывать.
— Встал в конце, стою. Разнесся слушок: сумок мало. Ну, думаю, не достанется. А тут какой-то тип без очереди полез. Все возмущаются. Я, не долго думая, к директору. Представился. Он говорит, я вас знаю. Доска-то почета рядом с универмагом висит. С чем изволили? Безобразие, говорю, у вас тут. Лавочка, а не универмаг. Без очереди отпускают. Знаешь, как я умею, — солидно, внушительно. Он и вынес мне сумку. Еще и руку жал.
Широкое лицо Павла, посвежевшее от холодной воды, добродушно улыбалось. Он отвел со лба короткую челку чуть тронутых сединой волос.
— Как же ты пронес мимо очереди? — Татьяна глядела в его озорные зеленоватые глаза.
— На животе, плащом прикрыл.
— А еще общественный судья! — Татьяна рассмеялась. — Сегодня-то кого судили?
— Ну его! — Павел махнул рукой и сел на табурет. — Обмоем?
— Тебе б только повод. — Татьяна достала из буфета графинчик.
— Надо обмыть, чтобы в сумке не пустело. — Он запрокинул рюмку. Сильным шатуном толкнулся кадык. — Хорошо прошла… А ты чего не ешь?
— Не хочется. Напробывалась, пока готовила.
— У людей семьи как семьи. Обедают вместе, а тут словно на вокзале, — проворчал Павел. Он повел головой в сторону комнаты Кирилла. — И вроде не обидел, не оттолкнул ведь…
— Брось цепляться, — сдержанно проговорила Татьяна. — Все тебе мерещится.
— Что мерещится? — Павел отодвинул тарелку. — Сын он мне или чужой? Смотрит волчонком. Перешел в другую бригаду. А что выиграл? Так же работает, как и у меня, а получает тридцать целковых.
— Сколько? — Татьяна взглянула на буфет, где лежали деньги.
— Тридцать. Говорили умные люди: один ребенок — для чужих. — Павел встал, ему было неприятно продолжать разговор. — Хочу поработать немного. Надо книжный шкаф доделать, а то стоит, глаза мозолит.
Кирилл просматривал отпечатанные на машинке листы. Мать редко заходила в его комнату, обычно только при уборке. Он поднял голову и, щурясь от бившего в глаза света, посмотрел на мать.
— Ты сколько получил сегодня в аванс? — Татьяна плотно прикрыла за собой дверь.
— Как всегда. Шестьдесят.
— Врешь.
— Настучал, значит, Сопря отцу. Ох и быстрый! Старый сплетник!
— Ты вот что, Кирюша, возьми их себе. — Татьяна положила деньги на секретер.
— Я ни от кого не хочу зависеть! — упрямо проговорил Кирилл.
Татьяна подсела к секретеру. Теперь она поняла: сын читает технические условия на какой-то прибор.
— В институт полимеров с утра отправляюсь. Вопросик надо утрясти один, — небрежно сказал Кирилл. — Довольно заковыристая штука.
— Ну, ну! — серьезно проговорила она. — Я тебе мешать не буду. Но поговорить мне с тобой надо, Кирюша. Что это ты так к отцу относишься, а? Между прочим, когда-то ты был маленьким, болел, а отец глаз ночью не смыкал. Носил тебя на руках. Дурак ты, дурак…
Из комнаты раздалось постукивание молотка. Эти осторожные, вкрадчивые удары на самом деле были точными, жесткими, с маху вгоняющими гвоздь по шляпку в доску. Если гвоздь сопротивлялся, стук становился частым-частым, словно уговаривал, словно пытался втереться в доверие. С тем чтобы при удобном случае резко и коротко покончить с гвоздем.
Татьяна повернула голову к стене, к чему-то прислушиваясь. Полупрозрачная тень от ее головы тревожно поднялась на неправдоподобно тонкой шее…
— Мам, — негромко произнес Кирилл, — а ведь ты не любишь его.
Тень не шевельнулась. Казалось, Татьяны и нет в комнате, а тень была отражением изогнутого кронштейна настольной лампы.
— Не любишь, я знаю. И притворяешься. А ради чего, мама?
— Что ты болтаешь, олух небесный? — громко, не таясь, выкрикнула Татьяна. — Мы двадцать лет вместе! — Она хотела еще что-то добавить, но замолчала и вышла из комнаты.
Кирилл продолжал сидеть недвижно, уставившись в пересечение каких-то линий, составляющих каркас прибора. В висках, словно азбукой морзе, постукивало: «Какое я имею право так говорить? Какое я имею право их судить?»
Порыв ветра метнул в окно не то дождь, не то мокрый снег. Кирилл приподнялся, отодвинул стул и прошел в соседнюю комнату. По напряженной спине отца он видел, как трудно тому и неудобно прибивать верхнюю планку. Надо было придержать ее на весу чуть ли не лбом. Кирилл шагнул и подхватил планку. Отец молча вбил два гвоздя. Кирилл видел его руки — жилистые, поросшие редкими, белесыми волосами. Непривычная жалость шевельнулась в груди Кирилла.