— И все? — прервал Смердов. — Единая система? Прекрасно! И когда это будет?
— Ну, это зависит во многом и от нас. Предстоит большая работа. По реорганизации структуры, подбору кадров.
— И все это было в той папке, которую вы оставили Коростылеву? — Смердов вопросительно смотрел на Грекова.
— Нет. Там кое-какие выводы по нашему заводу. А работа по этой теме проводится в Институте кибернетики уже много лет. Почему же вы не спрашиваете, что за конверт передал мне секретарь горкома?
Смердов пожал плечами, мол, это касается вас, я не имею к этому ни малейшего отношения.
— Вот ознакомьтесь. — Греков сунул руку за борт пиджака и извлек конверт, на котором аккуратным круглым почерком было выведено: «Первому секретарю горкома товарищу Коростылеву С. С. В личные руки». Обратного адреса не было.
Смердов принялся ощупывать карманы в поисках очков.
— Ладно. Я сам вам прочту, — сказал Греков, вытаскивая из конверта листок. — «Заботясь об интересах нашего родного социалистического государства, обязан сообщить о безобразных делах, творимых главным инженером нашего завода Грековым. У вышеназванного Грекова сильно пошатнулся авторитет в коллективе. И, всячески стараясь удержать авторитет, Греков творит эти безобразия. Завод не выполняет плана, занимается приписками, доводкой сданных приборов. А в прошлом месяце вообще сплошное безобразие. Греков пустился на авантюру. Он приказал собрать датчики из бракованных. Люди работали как патриоты своей страны и собрали датчики. Но Греков прибор „Радуга“ забраковал. Специально, чтобы поднять свой пошатнувшийся авторитет. А при чем тут наши советские рабочие? Разве они виноваты, что Греков приказал собирать датчики из хлама? Нет, не виноваты, товарищ секретарь. Тогда почему им не хотят оплачивать их труд согласно договоренности? Работа была сверхурочная, люди не покидали цех несколько суток. Кроме всего прочего, Греков, стараясь поднять свой авторитет, окружил себя подхалимами и приспособленцами. Это главный конструктор Лепин и другие. А также ведет себя аморально и развратничает. У него внебрачная любовь с экономистом Глизаровой Аней. А у Грекова семья, и он член партии. К тому же он эту Глизарову назначил на должность уволенного им честного человека Всесвятского, который не стал мириться со всеми безобразиями. Вообще, честных людей травят. Так, начальник сбыта Гмыря, бывший фронтовик, лежит с инфарктом…»
— Хватит! — Смердов хлопнул ладонью по листу.
— Здесь и о вас есть. — Греков сдвинул ладонь директора и расправил лист. — Где ж это? Ах, вот… «Директор завода Смердов, опытный производственник, попал под влияние Грекова и надел на глаза розовые очки…» И в конце: «Сердце переполнено радостью за успехи наших других предприятий, и оно же обливается кровью за безобразия у нас на заводе…»
— И никакой подписи? — проговорил Смердов.
Греков сложил письмо, спрятал в карман и оглянулся.
Молодой человек в морском бушлате что-то рассказывал, энергично жестикулируя. Кирилл подпер виски сжатыми кулаками, не сводя взгляда с морячка. А старик посмеивался, утирая губы салфеткой…
— Я вот думаю, с какой стати Коростылев передал мне это письмо?
— Хотел показать, что не сердится на ваше хамство. Да и что ему делать с этим письмом? Ведь это навет, безобразие какое-то, — проговорил Смердов.
— Почему? — Греков придвинул к себе кисель какого-то лимонного цвета. — Например, история с Всесвятским? Или, допустим, история с датчиками. Кстати, за проделанную работу, Рафаэль Поликарпович, надо платить. Бригада сделала все возможное.
— Я не могу оплачивать брак.
— Авторитет руководителя?
— Вот и платите из своего кармана, Геннадий Захарович. Ваша была идея, если не ошибаюсь. — Смердов волновался и не скрывал этого. — Поднимайте свой авторитет. — Смердов кивнул на карман Грекова, в который тот спрятал письмо.
— Это уж вы зря вспоминаете, Рафаэль Поликарпович.
— Не зря. Все это ваши новации, эти ваши социологи. Столько лет выполняли и перевыполняли план! И все было хорошо. Надо энергичней работать, уважаемый Геннадий Захарович.
Они работали вместе много лет. Бывали и разногласия, и взаимное недовольство. При этом Смердов, случалось, кричал на Грекова. Тот частенько отвечал ему тем же. Но сейчас было нечто иное. И не спор, а негромкий и в чем-то совершенно необычный для них разговор.
Они одновременно покинули столик и, лавируя между посетителями, двинулись к выходу.