Иван Николаевич попросил своих спутников подождать, а сам заторопился к вахтеру. Залысины на его пальто как-то необыкновенно выпячивались, словно спина старика сейчас существовала отдельно от его длинной торжественной фигуры… Поравнявшись с вахтером, Иван Николаевич наклонился и что-то проговорил. Женщина замахала руками, точно отгоняя комара.
— Через вас одни неприятности, — громко сказала она.
Теперь молодые люди услышали и голос старика.
— Ну, пропусти, Зинаида, пропусти. Я и лошадок осмотрю. Польза ведь.
— Начальство запретило пропускать вашего брата, тотошника, — все повышала голос вахтер: — Мало вам трибун, так сюда проникаете.
— Какой же я тотошник, Зинаидушка? — старик старался говорить тихо, но голос в пустом узком коридоре усиливали бетонные стены: — Я и на бегах уже, поди месяца два не был.
Вахтер молчала. Старик легонько постучал пальцами по деревянной перекладине.
— Я тебе шоколадку принесу, честное слово. Завтра и занесу.
— На кой мне ваш шоколад?! — вахтер повернулась к старику спиной.
Лариса махнула рукой к выходу. Кирилл вопросительно взглянула на Адьку. Но тот как ни в чем не бывало рассматривал развешанные на стене газеты… Скрипнула входная дверь и мимо молодых людей развалистой наезднической походкой прошел человек. Старик обернулся, вытягивая шею и всматриваясь.
— Юсуф? Юсуфушка, — засуетился Иван Николаевич. — Здравствуй, Юсуфушка.
Человек приятельски похлопал старика по спине.
— Что, не пропускают? — обратился он к вахтеру. — Пропусти ты, Зина, Ивана Николаевича.
— Велено не пускать, — послабевшим голосом ответила вахтер. — Вчера к Спиридонову из милиции приходили. Сезон, говорят, начинается…
— Какой же он букмекер? Он фельдшер, правда, Иван Николаевич? А Спиридонов все равно у себя в кабинете чай пьет.
— Какой же я букмекер? Я фельдшер, все знают, — загомонил старик. — Вот внукам хочу работу показать… Ведь ты работаешь сегодня лошадок, а, Юсуфушка? — И, не дожидаясь ответа, старик радостно прокричал: — Лариса, мальчики. Идите сюда… Что вы там застряли?
Голос Ивана Николаевича звучал непривычно, с ласково-деревенским окончанием фразы, словно старик всю жизнь прожил вдали от суетливого города.
— Так это вы, Юсуф Юсуфов? — проговорила Лариса. — А где ваши усы?
Мужчина весело взглянул на девушку и рассмеялся. И все рассмеялись.
— У меня их сроду не было. Эти художники друг дружку рисуют. — Юсуфов все смотрел на Ларису и улыбался, при этом золотые коронки его зубов как бы выползали из-под толстых влажных губ. И очень не вязались его имя и фамилия с типично русским лицом.
— Ладно. Идти так идти, — Кирилл решительно придвинулся к барьеру.
Вахтер откинула планку и ворчливо предупредила, чтобы не особенно там задерживались, — чего доброго нагрянет Спиридонов да пришьет ей, что тотошники взятки подсовывают и проходят на манеж.
Старик торопливо семенил следом за наездником, пригибаясь, чтобы не казаться таким высоким рядом с крепышом Юсуфовым.
— Так мы в конюшню заглянем, а, Юсуфушка? Можно?
— Можно, можно… Ты пощупай мне одного жеребца. Неделю его работаю, — не оборачивался Юсуфов.
— Ну и как? — Старик искоса мазнул взглядом спешащих рядом молодых людей и незаметно так, молодцевато, выправил вперед тощую грудь.
— Как?! Неработанный шел полуторную без десять.
— Ну?! — искренне воскликнул Иван Николаевич и причмокнул в удовольствии: — Классный жеребец… Чей же он?
— От Гегемона и Змейки.
— Это какой же Змейки? — старик приостановился. — Не Анафемы ли с Вандалом?
— Ну, — Юсуфов толкнул фанерную дверь конюшни.
Длинный, сыпанный влажным песком коридор плетью рассекал призовую конюшню на две половины. Высокие решетки денников выглядывали подобно дверям номеров гостиницы. На расчищенной площадке были свалены несколько сломанных американок, ржавые спицы которых раскинулись в стороны от ободка, будто застывшие взрывы. Валялись резиновые башмаки для копыт, рваные ногавки. Воздух был свежий, с запахом соломы.
Пожилая женщина мыла в раковине металлические скребницы, постукивая ими о кран. В глубине коридора хрипловато и коротко заржала лошадь.
Женщина повернулась к Юсуфову и покачала головой.
— Узнал, а? Узнал вас Поплавок, а, Степан Петрович?
— Узнал, стервец, — порадовался Юсуфов.
— Учуял, значит, — поддержал Иван Николаевич.