С коленей Ани Глизаровой сползла книга и с резким стуком упала. Аня вскочила.
— Неужели никого нет в этой комнате, кто бы прекратил это? — прошептала она. — Вы., вы плохой специалист. Теперь вы спекулируете на сострадании. Вы ведете себя подло, потому что вам нечего терять! Я… я ненавижу вас!
— Переживу. — Земцов растерялся. Он не ожидал этого.
Задевая стулья, спотыкаясь о чьи-то ноги, Глизарова торопливо выбежала из кабинета.
Земцов сел.
— Жарко у вас тут… — Председатель группы народного контроля принялся собирать бумаги. — Всего доброго, товарищи.
Люди расходились молча, избегая смотреть друг на друга. Неловко. Стыдно. Глупо…
Алехин поднялся и закинул пиджак через плечо. Он видел, как поднялся и Сопреев. Поравнялись.
— Слушай, Паша, а Кирпотин-то шустрит в бригаде Синькова. Как тебе это нравится? Что ты смотришь? Кирпотин у Синькова подхалтуривает, — говорил, будто всхлипывая, Сопреев.
Алехин молча шагнул в полумрак приемной.
Директор бесцельно перекладывал по столу бумаги — ждал, когда наконец освободится кабинет.
Кажется, все ушли. Он поднял голову и увидел в углу Всесвятского. В набитом людьми кабинете Всесвятский был как-то незаметен.
— Что, Игорь Афанасьевич? Никак, вы соснули?
На лысине Всесвятского поблескивал свет люстры.
— Почему вы не поддержали Грекова?
Смердов вслушался в голос Всесвятского. Подошел. Подтянул стул, сел. Достал сигарету и принялся тщательно разминать ее.
— Стар я становлюсь, Игорь Афанасьевич. Стар…
Глава четвертая
Над деревянной клетью на шесте висело объявление «ПРОДАЖА ЕЛОК». Очередь опоясывала клеть живым разноцветным шарфом. Елки были однобокие, с длинными голыми верхушками. Их никто не покупал. Ждали, что вот-вот подвезут другие.
Озябшие продавцы хлопали брезентовыми рукавицами и притоптывали.
— А вы, девушка, тут не стояли! — раздался раздраженный голос.
— Мне и не нужны ваши елки. Я просто так стою. — Лариса посмотрела на женщину, одетую в полушубок, и шагнула в сторону.
Женщина все не успокаивалась, но Лариса ее не слушала. Она не сводила глаз с фасада дома, к которому приткнулось несколько желто-голубых милицейских машин. Ларисе казалось, что в очереди она не будет привлекать излишнего внимания. К тому же там было как будто теплее. Лариса сегодня пропустила первые лекции и надеялась, что успеет хотя бы на лабораторные занятия. Но если Кирилл не появится в ближайшие полчаса, ей и на лабораторные не успеть. Ему назначили на одиннадцать утра, это Лариса помнила. Наверняка он там. Правда, Кирилл не знал, что она стоит возле очереди за новогодними елками. А если зайти, посмотреть? Нет, еще можно подождать. Не появится через полчаса, тогда и зайдет.
Зеленая широкая дверь впускала и выпускала людей. И к каждому Лариса присматривалась с интересом. Что они делали в милиции? Какая-то старуха. Мальчишка. Женщина. Милиционер. Ну этот, понятно, на работе. А вот старуха? Наверно, скандалит с соседями.
И вдруг Адька. Конечно, он. В теплой куртке с синтетическим воротником. Даже отсюда видны его шикарные оранжевые перчатки с двойной строчкой. Вероятно, он пришел с Кириллом.
Лариса перебежала через улицу. Теперь и Адька ее заметил.
— А… Наше вам, подруга дней суровых.
Лариса остановилась. Он еще смеет острить, ему весело.
— Баран ты.
Новая форма приветствия? Покупаю. А ты — коза. Принесла передачу?
— Где он? — Лариса пыталась сдерживать себя.
— Любезничает со следователем. Мне надоело слоняться по коридорам. Ни черта не случится. Состава преступления нет.
— Чего нет?
— Состава преступления. Ты не выписываешь журнал «Человек и закон»? Выпиши — это полезно.
Лариса села на очищенную от снега скамейку. Адька примостился рядом, вытащил портсигар и протянул Ларисе.
— Ах, ты не куришь. Жаль. Конечно, приятного мало. — Он кивнул в сторону зеленых дверей.
— А все ты! — Лариса подняла воротник пальто и зябко уткнулась в шарф. — Работал человек на заводе, делом занимался.
— При чем тут я? Где логика? Я-то здесь, а он — там… Я борозжу моря и океаны, а он — крутит динамо…
— А… — Лариса махнула рукой и отвернулась. — Бороздишь. Лавки и базары. Еще тот маклак… А он лучше тебя, лучше… У него светлая голова. У него хорошие руки.
— И глаза.
— Пошляк ты, Адька… И глаза.
— Увы, — вздохнул Адька. — У меня глаза красного цвета. И волосы рыжие.