- - Завтра поутру, Санька, за провизией поеду, в Афонасьево, - сказал мне вечером Мирон. – Со мной не желаешь? - Это он тебе велел меня вывезти? – спросила я, сжав зубы, и насупилась. - Да, помилуй, девица, - открестился он. – Предлагаю просто, скучно же тебе. Да и одной среди мужиков станет боязно, а не хошь так оставайся.
- Еще до зари Мирон запряг Веснушку, и мы поехали. Половину дороги я подремывала в телеге, а вторую мирно беседовали. Дядька мне разные истории рассказывал, а я исподволь про Антипа расспрашивала. Очень уж мне интересно сделалось венчан ли он.
- - Да где уж нам, при такой жизни, - воскликнул Мирон. – По молодости было дело, сватался он к одной, да родичи невесты отказали – неугоден. Не богатством, ни хозяйством похвастать не мог.
- Душа моя возликовала, но виду стараюсь не показывать, а дядька улыбается, вроде как, ясно мол, к чему вопросик. Я платок поправила, да руки кренделем на груди сложила, вот еще… А перед самым Афонасьево, он со всей серьезностью спрашивает: - До села твоего от сюдова рукой подать, если желание имеешь, могу свести.
- Только ты не серчай на меня и обиду не держи, должен я спросить тебя об этом, понимаешь. - Я молчала, раздумывая, а действительно может домой воротиться?
- Дома мамка, Васятка, бабушка. При мысли о них, внутри меня все поджалось, в тугой комок, но я старалась не дать тоске овладеть мною. Не вернусь пока, нет. – Обидел небось? – заговорил он вновь. – Я тебя, Санька, не гоню, родная уж ты мне теперь, но в толк никак не возьму, есть он, дом, у тебя? - Есть, - тихо обронила я и отвернулась. - Мы вот что, Санька, - не дождавшись от меня ничего более, бодро крикнул Мирон, повернувшись ко мне, через плечо. – На ярмарку приедем, одежы тебе купим и обувку, износилась уж твоя. - Так целехонькая еще, дядь Мирон. - Не гоже, Санька, девушке в одной рубахе ходить, - сказал он. – Непременно купим!
- Он стеганул слегка Веснушку, чтоб бодрее пошла, оживился, улыбаясь, и куплеты вдобавок завел. Только ясно было мне, что он это нарочно делает, приободрить меня хочет.
На ярмарке Мирон разошелся и набрал мне кучу добра. Красный сарафан, пару
рубах ситцевых и одну расшитую, юбку, пояс, ленту в волосы, а самое радостное - башмачки. Красивые остроносые башмачки. Я упиралась, просила не тратиться, но он и слышать ничего не хотел. Вскоре, я поддалась уговорам и, выходя с ярмарки, прижимала к себе узелок с обновками, будучи счастливой и радостной. Мирон закупил провизии, закинул мешки в телегу, найдя помощника, и мы покатили возвращаться.
По пути назад на меня нашло чего-то... Толи забота дядьки так на меня повлияла, или еще что, только доехав до того места, где он меня про дом спрашивал, предлагая свести, я все ему рассказывать стала. Про всю свою жизнь горькую, неказистую. Ехала на мешках, смотрела в небо ясное и сказывала тихонько. Мирон на локоть один оперся, склонившись на спину, не поворачиваясь, и помалкивал. Слушает или спит - не ясно, но все одно рассказываю. А когда замолчала, он крякнул, перехватил поводья и, махнув головой, протянул с печалью:
- Да. дела, Санька, натерпелась ты всякого., - вздохнул, а потом уверять меня, что все хорошо будет, принялся.
А мне легче сделалось, чище что ли, свободнее. Он еще болтал о том, что и жениха мне найдет ладного и прибаутки разные сказывал, а я лишь посмеивалась.
Вернулись мы уже к вечеру, довольные, Мирон зычно гаркнул мужикам, чтоб поклажу выгружали, а сам Веснушку распрягал. Я в землянку побежала. В дверях с Антипом столкнулась, ткнувшись ему прямо в грудину. Душа на секунду в пятки прыгнула.
- Воротились вот, - подняла я глаза на него и улыбнулась слегка.
- Да не слеп еще, - обронил он, посторонив меня, и вышел.
Я не обиделась, не на тон его, не на жест небрежный, хоть и неприятно было такое его отношение, как к месту пустому. Лишний раз словом не обмолвится, словно не замечает. Юркнула к себе за занавеску и принялась на лежанке добро свое, обновки, рассматривать. Вертела, трогала, к телу прижимала, а после разложила все аккуратно.
Поздно уж есть сели, смеркалось. Втроем за столом сидели, щи вчерашние хлебали. Мирон рассказывает Антипу, что на ярмарке видел, что люди сказывают, тот кивает, слушает. На лице не понять, доволен, аль нет - серьёзен. Тут дядька и про меня давай, веселым таким голосом сказывать:
- Саньке штиблеты купили, да сарафан. Упирается, брать не хотела.
- Ты, Мирон, сбрендил никак, в толк не возьму, - говорит Антип. - Долго ты еще с ней нянькаться собираешься?!
- Много я доброго в жизни сделал?! - крикнул ему дядька, а я вздрогнула от его голоса. Он соскочил с табурета, стукнул кулаком по столу и, тыча в меня пальцем, дальше орать принялся: - А она может и есть то светлое, чего не будет в моей паскудной жизни! Помочь ей хочу, помочь. Потому что, паскуды мы с тобой, а она человек!